И он, и Аглая Фёдоровна, взаправду, относились ко мне, как к родному сыну, и мне очень тяжело было расставаться с ними (как, впрочем, и им со мной), когда для этого пришло время.
А пришло оно ровно шестого сентября одна тысяча девятьсот двадцатого года, когда в результате внезапной лихой атаки Адлер был взят партизанской казачьей сотней есаула Попереки, входившей в структуру повстанческого соединения генерала Фостикова.
В первый же день появления этой сотни в городе я вступил в их боевые ряды.
Благодаря огромным трофеям, захваченным ими в ходе последнего боя, мне сразу же достались неплохой конь, винтовка с патронами и, конечно, казачья шашка.
Я вновь был готов к борьбе.
Адлер оставался в руках повстанцев всего лишь три дня, но и за этот небольшой период наша сотня поучаствовала сразу в нескольких схватках с красными, окружавшими этот город, практически, со всех сторон.
В частности, когда наша разведка выяснила, что на холме у местечка Хоста окопался какой-то крупный красный отряд, полусотня пластунов, посланная нами в обход данного взгорка, своим внезапным огнём по их окопам вынудила в панике бросивших, из-за этого, свои позиции красноармейцев бежать по абсолютно открытой местности и, тем самым, неизбежно попасть под удары наших безжалостных шашек.
К сожалению, в этом бою погиб и сам отчаянный есаул Поперека…
Потом у красных появились броневики, и нам пришлось покинуть Адлер.
Девятого сентября к нам присоединился отряд в сто пятьдесят человек под командованием полковника Улагая, действовавшего, до этого, на территории Майкопского отдела.
После перегруппировки наших сил и организации нами нескольких разведывательных рейдов, в одном из которых участвовал и лично я, Адлер был занят нами во второй раз.
А на следующий день, после этого, к нам из Крыма прибыл русский миноносец с генералом Шатиловым, специально присланным сюда генералом Врангелем.
С его слов, вскоре в Адлер должны были прибыть транспортные суда для перевозки нас в Крым.
Конечно, эта информация сильно воодушевила нас и придала нам новые силы.
Тем временем, к нам присоединились главные силы «партизанской армии» генерала Фостикова, пришедшие через перевал Умпырь.
Сам же Фостиков, в это время, находился в Грузии, а точнее – в Гаграх, и вернулся в Адлер лишь в середине сентября.
Предложение Улагая о продолжении наступления на Сочи было признано чрезвычайно рискованным, и наше командование приняло мудрое решение, не дожидаясь подхода к красным крупного подкрепления, перейти грузинскую границу, на что генералом Фостиковым было получено соответствующее согласие Грузинского правительства.
Поднявшись под проливным дождём вверх по реке Псоу, мы уже на следующие сутки спокойно спустились с гор, немного левее Гагр, и в ожидании морского транспорта скромно расположились, там, тихим биваком.
В тот же день к нам подошли обещанные генералом Врангелем транспортные суда, и мы, погрузившись на них, были спешно доставлены в Феодосию.
Но и в Крыму нам не удалось задержаться надолго. Через какие-то две недели мы покинули и этот последний клочок русской земли, и, как оказалось для большинства из нас, покинули навсегда.
Мне, потом, ещё очень долго снились мельчайшие детали этого последнего дня нашего исхода из России.
Вот, над пристанью, где в нервном ожидании толпимся, в числе прочих, и мы – последние офицеры и солдаты Русской Армии генерала Врангеля, возвышается громадный, словно трёхэтажный дом, корпус большого парохода, на который усиленными темпами идёт масштабная погрузка автомобилей, орудий, обмундирования и прочих военных грузов… вот, тарахтят лебёдки и громко звенят металлические цепи… а, вот, и подходит, наконец, наша очередь на погрузку.
С большим трудом я поднимаюсь по крутому трапу на палубу парохода, и тут же в моих ушах начинает громко звучать непрерывный стон покидающей родную землю огромной массы людей.
«Ну, что, господа, сейчас уходим?» – нервно спрашивает кто-то из рядом стоящих офицеров.
«Уходим!» – находясь в некоторой прострации, мысленно отвечаю я ему.
И тут же слышу ответ спросившему, прозвучавший из уст другого офицера: «Уходим в полную неизвестность, господа, всецело полагаясь на милость наших союзников»…
Ну, вот, мы, наконец-то, выходим на внешний рейд Севастополя.
На палубе всё ещё, по прежнему, много народа, так как каждому из нас болезненно хочется ещё и ещё раз взглянуть на землю, которую мы сейчас покидаем, чтобы не пропустить самый последний миг визуального прощания с Родиной.
Наконец, контуры берега окончательно таят в утреннем тумане, и лица всех находящихся на палубе людей моментально приобретают одинаково расстроенное выражение. При этом, довольно многие из них откровенно плачут или неистово крестятся.
«Прощай, Россия!» – вдруг невольно вырывается у какого-то угрюмого тридцатилетнего офицера в потёртом парадном кителе с золотыми погонами на плечах.
И тут же эта короткая фраза сначала единодушно произносится сразу несколькими тихо стоящими возле него военнослужащими, а затем, неоднократно повторяясь, облетает всю нашу многолюдную палубу…