Одним словом, после двухдневной голодовки, сами обеспечили себя и своих коней: и продовольствием, и фуражом.
Однако, это продуктовое изобилие стоило нам довольно дорого. В коротком лесном бою погибли двое наших казаков: сотник Веприцкий и урядник Козорезов, которые были убиты «зелёными» прицельными выстрелами в голову.
Тем не менее, мы с радостью готовы были оставаться здесь как можно дольше…
Но, к нашему сожалению, уже поутру к нам прибыл ординарец генерала Науменко со следующим приказом: «В связи с тем, что генерал Шкуро занял Туапсе и расширяет свой плацдарм и на север, и на юг, 1-му Лабинскому полку приказываю немедленно вернуться назад по тому же пути, по которому шли в Садовое, и расположиться биваком у восточной стороны Гойтхского перевала при штабе 2-го Кубанского корпуса!».
Приказ – есть приказ…
И, забрав с собой из Садового, по максимуму, наши продуктовые и фуражные трофеи, мы быстрым маршем вернулись обратно в узкое ущелье среди громоздких гор и разбили бивак в указанном нам месте.
Из-за отсутствия каких-либо построек расположились прямо в лесу.
Моросил мелкий нудный дождик, и с неба падали редкие мокрые снежинки.
Одним словом, стояла холодная мерзопакостная погода.
Общаться по душам мне здесь было абсолютно не с кем: всё-таки, ментальность кадрового офицера и казачье мировоззрение, действительно, довольно сильно отличались друг от друга.
Всё наше общение сводилось лишь к моим служебным указаниям рядовым казакам и их докладам об исполнении данных распоряжений.
Казачьи офицеры тоже, по сути, были такими же весьма далёкими от городского образа жизни представителями своего рода-племени, как и простые казаки, поскольку, многие из них получили свои первые и последующие офицерские чины непосредственно на фронтах мировой и нынешней братоубийственной войн.
Лишь редкие из них оканчивали военные училища, и то, как правило – местные – расположенные, соответственно, для кубанских казаков – в Екатеринодаре, а для донских – в Новочеркасске.
К последним относился, к примеру, мой нынешний приятель и славный родовой казак Пётр Мартынов.
Единственным же, кто на голову отличался от всего офицерского сообщества нашего полка, был его командир – полковник Елисеев.
По его манерам и уровню военной подготовки сразу было видно, что он в юности обучался либо в Петербурге, либо в Москве.
Но, понятно, что мы с ним сейчас находились на разных уровнях служебной иерархии, и ему было явно не до меня.
С утра четырнадцатого марта по главной дороге, мимо нас, потянулся вверх, на Гойтхский перевал, 4–й Донской корпус.
Мы с любопытством рассматривали его длинную колонну, идущую «по три», на ещё необъезженных крупных донских конях. Большого роста были и сами казаки, явно давно не бритые, уставшие и молчаливые.
Они всё шли и шли, погруженные в свои невесёлые думы, не обращая никакого внимания ни на нас, ни на наш бивак.
Уже настало и обеденное время, а их колонна всё продолжала безостановочно двигаться вперёд, и, казалось, ей не будет конца.
Это проходил знаменитый Мамантовский корпус, прославившийся в прошлом году своим мощным прорывом красного фронта и дошедший, после него, почти до самой Москвы.
Имея в своих рядах восемнадцать тысяч казаков и растянувшись «длинною кишкою» по дороге вёрст на двадцать пять, он окончил свой длительный проход мимо нас лишь к вечеру текущего дня.
И тут же, едва успел скрыться из наших глаз его «хвост», показалась «голова» новой конной колонны. То шёл уже поток совсем других по своему внешнему облику всадников: горячих, нервных, в ином одеянии, и совершенно на иных лошадях.
Это была Черкесская конная дивизия генерала Султан-Келеч-Гирея.
Пропустив мимо себя все эти части, наконец-то, двинулся вслед за ними и наш 2–й Кубанский корпус, ставший, таким образом, арьергардом всей отступающей в направлении Туапсе – Сочи – Адлера войсковой группировки, отрезанной от основной части Вооружённых Сил Юга России, взявшей курс на Новороссийск.
Двадцать пятого марта красные части, внезапной атакой с севера, захватили Туапсе и, тем самым, отрезали находящейся, к тому моменту, в двадцати пяти верстах от этого города 2–й Кубанской казачьей дивизии, в которую входил наш полк, единственный путь отхода к морю.
Однако, выйдя из-под большевистского обстрела и переночевав на продуваемом горном плато, наша дивизия, поутру, предприняла хитрый манёвр и двинулась на юг по тайной лесной тропе, которая вдруг, неожиданно для взятого с нами проводника, упёрлась в горный ручей, и… растерялась.
Тогда наш 1-й Лабинский полк, возглавив дивизионную колонну, вошёл в этот небольшой ручей и по его, ведущему в сторону моря, руслу вывел дивизию к штабу нашего корпуса, который, по прежнему, находился в арьергарде всей отступающей группировки войск.
Так, с постоянными арьергардными боями 1-й Лабинский полк, в целом, и наша с Мартыновым сотня, в частности, отходили в течение всего последнего месяца, сначала, от Туапсе до Сочи, а, затем, оставив красным и этот город, стали отступать в сторону Адлера.