— Мне очень плохо здесь, Дженни, — грустно ответила Mapa. — Смешно признаться, но именно так говорил Брендан, когда уговаривал меня куда-нибудь уехать. У меня нет в этой стране ни настоящего, ни будущего. — Она усмехнулась. — Брендан был прав в одном: человеку не суждено избавиться от своего прошлого, оно опутывает его невидимыми и нерушимыми нитями, которые приходят в движение по только лишь им ведомым законам. Например, Молли хочет заполучить состояние Брендана, которого нет, и мне не удается донести до ее корыстного сознания правду. И она не оставит меня в покое, пока не получит того, что ей требуется, или не убедится наконец в тщетности своих притязаний. Мне нужно как можно скорее убраться отсюда, Дженни. Я боюсь Молли, а более всего ее подручных — Графа и Жака д'Арси. Я боюсь не за себя, а за Пэдди. Эти люди не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего. Я не могу подвергать малыша опасности, мне страшно от одной только мысли, что ему могут причинить вред. И потом, этот город действует на меня угнетающе. Он не принес О'Флиннам ничего, кроме горя, разочарования и смерти. Мне жаль расставаться с тобой, Дженни. У меня нет и вряд ли когда-либо будет такая подруга, как ты… Мы с Бренданом много путешествовали по свету, такова уж актерская профессия! А когда живешь на чемоданах, некогда заводить друзей. — Mapa стряхнула с себя печаль и бодро поднялась. — Может быть, когда-нибудь я вернусь сюда. Мне будет не хватать твоего гостеприимного очага… Ну ладно, пойду скажу Джэми, чтобы паковала вещи. Она, я думаю, обрадуется, когда узнает, что мы уезжаем. Ей никогда не нравилась Калифорния.
Дженни провожала Мару долгим задумчивым взглядом. Возможно, им не суждено больше никогда свидеться. Ведь эта прекрасная ирландка не оставляет в Сан-Франциско ничего, кроме печальных воспоминаний и могилы брата.
Николя Шанталь сгреб с зеленого сукна свой выигрыш и вышел из казино на улицу, с наслаждением вдыхая полной грудью прохладную свежесть ветра, особенно приятную после долгих часов, проведенных в духоте и табачном дыму. Он шагал по тротуару, без труда расчищая путь среди толпы прохожих, которые предпочитали разойтись в стороны, нежели натолкнуться на его массивный торс или плечо. На его лице светилась довольная улыбка сильного, уверенного в себе мужчины.
На углу Николя задержался, чтобы купить свежие новоорлеанские газеты, доставленные накануне пароходом. Просматривая заголовки, он прямиком направился в ресторан на Дюпон-стрит, где договорился встретиться со Шведом и позавтракать. Его друг задерживался, и Николя погрузился в чтение газеты. Когда Швед появился, он уже почти расправился с ней. Присев за столик, Швед налил себе вина из бутылки и с интересом взглянул на Николя, который пребывал в глубокой задумчивости.
— Прочел что-то любопытное? Новоорлеанские новости? Только не рассказывай мне о том, что Миссисипи снова вышла из берегов! — весело заявил Швед.
— Я купил газету просто так, — ответил Николя. — А теперь получается, что я возвращаюсь в Новый Орлеан как можно скорее.
— Ты собираешься назад домой?! — воскликнул ошеломленный Швед. — Ты же поклялся никогда больше не переступать порога родительского дома! Что заставило тебя так неожиданно изменить свое решение?
— Я получил письмо от отца. Его переслала из Лондона Дениза, потому что моя семья понятия не имеет, в какой части земного шара меня искать. Впрочем, немудрено. Меня бросает по странам и континентам вот уже пятнадцать лет.
— Отец написал тебе? — недоверчиво переспросил Швед.
— Удивительно, да? — печально улыбнулся Николя.
— После того как он выгнал тебя из дому. Действительно, есть чему удивляться. Впрочем, время залечивает любые раны, — признал Швед, которому всегда было невдомек, как может отец ненавидеть собственного сына. Однако близкое общение с Николя убедило его в том, что креолы не похожи на других людей, им свойственно невероятное самомнение и щепетильность в вопросах чести, которая подчас доходит до абсурда. Они готовы биться насмерть по самому ничтожному поводу, и иметь такого человека, как Николя, в числе своих врагов Шведу не хотелось бы.
— Время здесь ни при чем, — возразил Николя, доставая из кармана конверт. — Дело в том, что правда выплыла наружу. Только это дало отцу возможность написать мне. Честь и долг не позволили ему обвинять меня несправедливо. Так что ему пришлось переступить через самого себя и написать, — заключил он, протягивая другу письмо.
— Ты хочешь сказать, что он тебе поверил? — Швед отставил бокал с вином.
— Да, — коротко подтвердил Николя и нахмурился. Швед принялся читать, и за ровными строчками письма возник живой образ почтенного, удрученного допущенной по отношению к сыну несправедливостью старика.
«II сентября 1850 года.
