Как ни странно, через несколько дней узкосемейная сценка стала предметом разговоров в учреждении, где Коровкин трудился. Информация поступила от Степановой, женщины любопытной и злоязычной.
— Коровкин чуть жену не убил! — возбужденно поведала она сослуживцам. — Мыслимое ли дело, из ружья в нее стрелял. К счастью, промахнулся. Его Александра соседке жаловалась, а та мне по секрету рассказала. Я с их соседкой вместе в школе училась. Мир тесен.
— Как?! Почему?! Откуда ружье?! — загалдели сотрудники.
— Ружье охотничье, на кабанов с ним ходит, — объяснила Степанова. — Соседка говорила, они мяса не* покупают, дичиной питаются. А стрелял, чтоб от жены избавиться. Наверное, в другую влюбился.
— Он же мог развестись, — задумчиво предположила молоденькая сотрудница.
— Это долгая процедура! — отмахнулась Степанова. — А тут секундное дело. Пальнул — и гуляй!
— Так его бы судили!
— Подумаешь! — Степанова была в ударе. — Отсидел бы и снова женился. Теперь за убийство больше года не дают, и то условно. Нет, Коровкин на все способен! У него и лицо зверское, неужели не замечали?
С того дня сотрудники начали подозрительно приглядываться к Коровкину, отыскивая в его лице кровожадность и иные пугающие свойства. Тут еще у кого-то пропал кошелек, и многие подумали, что это тоже его рук дело, но, к счастью, кошелек нашелся.
Между тем Степанова не унималась. Однажды она сообщила, что Коровкиным заинтересовалась милиция. Оказывается, ружье он хранил незаконно, а за такое по головке не погладят. И еще Степанова сказала, что охотнадзор возбудил против него дело по обвинению в браконьерстве.
Слухи о злодействах Коровкина докатились до шефа. Тот очень испугался и вызвал на совет парторга и профорга. Вместе они решили, что выдвинуть Коровкина на повышение, чтобы от него избавиться, сейчас нельзя, за это не похвалят, коль дело зашло так далеко. Значит, надо срочно отправить его на курсы по повышению квалификации, а там будет видно. В конце концов никакой официальной бумаги о бесчинствах Коровкина они не получали, следовательно, ни о чем знать не знают и ведать не ведают!
Один лишь Коровкин работал, ничего не подозревая, покуда кто-то из местных доброхотов не шепнул об интригах, которые вокруг него плетутся.
Несколько мгновений Коровкин оглушенно молчал, а потом стиснул кулаки и заиграл желваками.
— Будешь в них стрелять? — обрадовался доброхот. — В кого? В Степанову? В шефа? Или дуплетом?
— Нет! — медленно ответил Коровкин. — Не стану.
— Почему? — Доброхот был явно разочарован.
— Понимаешь, если на все обращать внимание, никакой зарплаты не хватит.
— На что?
Коровкин нахмурился:
— На патроны.
РАДИКАЛ
В своей конторе Козырев слыл радикально мыслящим. Чего бы ни коснулся разговор, будь это профилактика преступности или борьба с алкоголизмом, у него всегда наготове собственные парадоксальные и крайне максималистские предложения для решения проблемы. Трудных подростков обоих полов, например, он считал необходимым вешать на фонарных столбах задолго до совершения преступления, а ликвидацию пьянства видел в полном прекращении производства этилового спирта для каких бы то ни было надобностей и в уничтожении любого сырья, из которого этот спирт можно добыть.
В подобных случаях сослуживцы, слушая его высказывания, ужасались, возмущались, спорили, приводили, казалось бы, неопровержимые доводы, но Козырев упрямо стоял на своем. Утешало лишь, что Козырев не обладал властью, не выступал в печати, будоража общественное мнение, и его идеи всерьез не воспринимались, значит, люди могли спать спокойно.
Не так давно Козырев снова вывел своих коллег из равновесия. Все началось с невинной жалобы Эльвиры Егоровны по поводу мыла. Трудно, мол, с хозяйственным мылом, а туалетным за рубль кусочек не настираешься!
— Да! — поддержал ее многодетный Еремеев. — Жена тоже расстраивается. А карамель, пастила, мармелад? Куда подевались? Ребята покоя не дают.
— Хорошую книгу не купить, — грустно покивал интеллектуал Гвоздикин. — За Булгаковым шесть лет гоняюсь, пока без результата.
— Цветики! — вмешался Козьгоев. — Скоро вообще ничего не будет, все раскупят. Если наши умники будут по-прежнему ограничиваться полумерами, можно сразу закрывать все магазины.
— Неужели?! — испугалась Эльвира Егоровна. — Как жить без магазинов! А какие меры вы предлагаете?
— Радикальные! — важно ответил Козырев. — Если бы реформу цен сделали по моему образцу, все прилавки были бы завалены товарами. Никакого дефицита!
— Как?! Каким образом?! — раздались голоса.
— Элементарно. Я повысил бы цены.
— Господи! Они и так лезут вверх! — воскликнул Еремеев.
— Вот именно! — мрачно улыбнулся Козырев. — Лезут и ползут. А нужно, чтобы они взлетели. Как сокол.
— С ума сошли! — возмутился Гвоздикин.
