– Рыжий, что за штука? Настоящий ствол? Обалдеть! – почти задыхаясь от волнения, спросил он, подошел и взял подержать. Залюбовался тонкой выделкой серебряной ручки. Это был предел мечтаний – настоящее оружие времен Гражданской войны. – Подари, дружок, пистолетик, пожалуйста, – зашептал умоляюще. – Нет? Ну, тогда продай вещицу. Нужен позарез! Есть у меня заначка, триста франков, бери все, буду благодарен, поверь! Но о сделке между нами молчок! Тайна! Понял?
Он еще поклянчил, скуля. Конечно, это стоило больше, и надо бы поторговаться, раз выпал такой случай, но, прижав к груди пушку, сосед уже вышел поспешно из салона за деньгами, которые были мне так нужны в данный момент….
У стульев кафе «Бонапарт» была плохая репутация. Из-под их рваной обивки вечно торчали концы ржавых пружин. Я же рисовал карандашом на куске картона и равнодушно наблюдал за разрастающимся конфликтом между туристом с порванными брюками и нагловатым гарсоном. Здесь всегда что-то происходило. Место проходное – площадь перед церковью Сен-Жермен. Настоящий театр под открытым небом. Музыканты, пожиратели огня и другие уличные артисты меняются за считаные минуты. За моим рисунком подглядывает хрупкая девушка, сидящая через столик. Делает это исподтишка, одним оком. Ее зеленые волосы торчком и цветастое платье в этническом стиле подсказывают принадлежность к хиппи. Похоже, она мне все-таки нравится. «Туристка», – подумал я и робко вступил в разговор с ней. Проблема языка сказалась сразу. Французский давался ей с трудом, но разве это помеха для знакомства? Постепенно выяснилось: она румынка, из глухой карпатской деревни, приехала погостить у подруги. Я отложил свое занятие и предложил показать ей старый Лувр и как садится огненный закат сквозь Триумфальную Арку. Испытанный номер. Действует безотказно и лучшее средство от скуки. Там, в центре двора, находился уютный садик (сейчас пирамида), и если залезть на постамент, то можно пролезть через чугунную ограду вовнутрь и побыть наедине под кронами платанов. Мы так и сделали, и она без лишних уговоров обнялась со мной на скамейке. Кокетство закончилось стеснительным путаным объяснением, что та (имя забыл) еще невинная и цель ее приезда в Париж – повстречать настоящего француза и провести с ним желанную ночь. Девушка виновато отвела мою руку от колена. Аргумент глупый. Я посоветовал ей обратиться в брачные агентства, жалея чуть-чуть о потерянном вечере. Экскурсия закончилась на автобусной остановке у здания Оперы Гарнье. Голубоватый туман стелился по его золотому куполу, прежде чем разорваться пластами. Порывы ветра доносили пряный запах жареного миндаля с Больших бульваров.
Девчонка повернулась ко мне лицом, пожала плавно плечами и молча поцеловала, прежде чем прыгнуть в автобус.
Настроение окончательно испортилось, когда я вошел в свою комнату. Скинутый матрас вызывающе валялся вместе с моими ботинками на раскиданных посередине вещах. Даже почему-то перевернули и табуретку. Глядя на беспорядок, я понял – мне объявили войну. Ранним утром услышал шаркающие шаги по коридору, встревоженно прислушался, в дверь постучали клюшкой, и затем зазвучал надрывный крик старухи:
– Как ты посмел выкинуть мои вещи?! Подлец! Вон из моей квартиры, негодяй!
Не иначе, как старушка обнаружила пропажу протухшей рыбы из шкафа. Этого было мало, и, истерически крича, поэтесса, как что-то плохое, назвала меня «красным агентом», закончив шум угрозой вызвать полицию.
Повернувшись на бок, я обхватил крепко подуш ку и сжал зубы. Оставалось лишь догадываться о последствиях визита. Сон пропал вместе с хладнокровием. Надев брюки и подгоняя себя жаждой реванша, я вышел полуголый в гостиную. Одоевцева мазала ножом масло на хлеб, у буфета нервно слонялся Женя. Увидев меня, они замокли. Подойдя к столу, я, напичканный злостью и обидой, взял фарфоровый чайник и резко запустил его в стену (жест, конечно, непозволительный). Тот со свистом и грохотом разбился об стенку над головой поэтессы. Это была буря в стакане воды, которая произвела эффект взорванной бомбы. Звук удара заставил ее нагнуться, повиснуть на скатерти, посуда вздрогнула и повалилась. Через секунду старуха встала, забыв про клюшку, и легким девичьим шагом направилась к телефону в прихожей – жаловаться Аиде. Собрав в сумку свое барахло, обмотав рисунки жгутом, я покинул пристанище писательницы, поэтессы и иммигрантки Ирины Одоевцевой этим же днем. Идя по улице к мастерской, продумывал разные варианты с жильем, грустно размышляя даже о том, как купить палатку и поселиться под мостом.
Воробьев готовил на плите манную кашу и, выслушав мои злоключения, развесился. Довольный, облизав ложку, он снисходительно сказал:
– Живи, Рыжий, пока здесь. До осени. Но потом найди себе подругу и переезжай к ней.
