Лето в этот год было жаркое, крыша накалялась так, что мы задыхались в малюсеньких комнатах мастерской. Рисовать становилось адским мучением, и мы, оба потные, выходили на улицу. Валентин провожал меня до фонтана Сен-Сюльпис, где, раздевшись по пояс, я залезал в нишу. Облившись каскадом свежей воды, быстро спрыгивал на панель. Так делали многие. Особенно старались туристы, да так, чтобы еще и сфотографироваться. В сентябре без эксцессов, как и обещал Воробьеву, я переехал к Сычевым на улицу Университет. Они сдали мне крошечную студию над их квартирой за гроши, что позволило обрести относительное спокойствие.
Прошла зима, и еще одна. Я переходил мост Александра Третьего, как тут увидел Женю – художника с блокнотом бумаги. Тот старательно срисовывал зеленые бронзовые рыбки с фонарного столба. Заметив мое присутствие, бросил занятие и полез по-дружески обниматься:
– Рыжий? Вот это да! Ну что нового, разбойник? – Отмолотив меня вопросами, Женя успокоился. Он все так же был в старом сереньком пальто и заношенном свитере.
Мы, не спеша, пошли в сторону Елисейских Полей, продолжая говорить о трудностях жизни. Выяснилось, что он переехал от Одоевцевой, нашел заброшенный дом где-то за городом, там и ночует.
– Не боишься, если кто-то нагрянет среди сна? – спросил я его.
– Типун тебе на язык, Игорь! Есть у меня крутая игрушка, любого положит! – сказал он и, показав на выпуклую часть верхнего кармана, добавил шепотом: – Сувенир из той квартиры.
– Ну, а старушка как? – поинтересовался я.
– Барыня отлично! Ей повезло. Сказала, что коммунисты вернут на Родину всех дворян с почестями и отдадут им прежние поместья. Полное затмение разума, согласен, Рыжий?
Она тоже согласилась, собрала тряпок на грузовик, а когда за ней приехали важные люди из посольства, то отказались взять барахло, ссылаясь, что у нее все будет в СССР. С собой можно прихватить разве что сумочку. Она стала топать ногами от ярости. Потом вернулась в салон и приказала консулу взять букет засохших пыльных роз – подарок Василия Павловича – и положить их осторожно в машину.
– Поселили ее на Невском проспекте около Го – стиного двора. Игорь, учись! – закончил Женя, ехидно с насмешкой потирая синий от холода нос.
P.S. Попозже он и сам переедет в Ленинград, где тоже получит шикарную мастерскую. Казалось, что все идет к лучшему и тяжелое позади. Женя даже снова начал писать картины и успешно продавать их, но в очередной приступ депрессии напился до чертиков. Далее, совершенно обезумевший, облился керосином и поджег себя спичками. Спасти его не удалось, и милицейские установили причину смерти как самоубийство.
– Художник, да? Из Нью-Йорка? Вот это да! И что вы делаете в Париже, товарищ? Наверное, пишите портреты туристов на Монмартре? – спросил меня хрипловатым голосом пузатый мужчина, стоящий возле калитки церкви, что на рю Дарю.
«Мудак!» – подумал я, глядя поверх золотых куполов с крестами на голубое небо.
– Нет, не угадали, – ответил и постарался потихоньку отойти от любопытного в сторону, а тот привязался, двигаясь за мной по пятам, расспрашивая о деталях заокеанской жизни, слегка намекая, что приверженец свободы и демократии. В доказательство того из-под пиджака виднелась засаленная в пятнах белая майка с флагом США.
Все это происходило одним воскресным утром в начале октября. Вот служба закончилась, и прихожане густой толпой спустились по ступенькам храма, расходясь по сторонам, делясь на мелкие группы, как тогда их назвали «красные и белые», по принципу, кто и когда иммигрировал. Первая волна аристократы-барины и новые, причем плохо говорящие по-французски, люди, именующие себя ужасным словом «диссиденты», – в общем, дети презренных большевиков. Тогда, в восьмидесятые, было модно ругать страну под названием СССР, и мой новый знакомый считал долгом брызнуть в нее плевком мести тихого обывателя.
Подтянув и затянув ремнем сползающие брюки, он готов был много навыдумывать, но тут к нам подошел прыщавый юноша и спросил:
– Где находится вход в полуподвальный склеп? – уточнил, тот, куда приходят молиться французы.
Я иногда заходил туда. Помещение с покатистым арочным потолком, намного скромнее, чем наверху. Да и люди не те, явно. Преимущественно парижские буржуа. Мы показали ему дверь. Далее пузатый мужик встрепенулся, ломая фразы, понес чушь. Трудно перевести дословно, но звучало примерно так: «Советую зайти, гарсон. Напротив церкви чудное пристанище любителей выпить рюмку водки и съесть селедку», – чем, безусловно, славился угловой ресторан под названием a la ville de Petrograd. Французик сделал понимающий вид и удалился за ограду. Через минуту вернулся, поддерживая под локоть седого старичка.
Пузатый, глядя на них, произнес:
– Дедушку вывел помолиться за грехи земные. Скоро тот предстанет перед страшным судом! Бог-то рассудит!
Я усмехнулся, не дослушал фразу и вышел на улицу.
