В глубине головного самолета, за рядами сундуков, прикрепленных к тщательно подготовленным подставкам, сидели фон Мантойфель и Шпац со стаканами в руках. У них был спокойный, умиротворенный вид людей, хорошо сделавших свое дело. Шпац мельком взглянул в окно. Ему не составило труда обнаружить то, что он и рассчитывал обнаружить. В трехстах-четырехстах метрах ниже слегка накренившегося крыла самолета яростно пылало огромное здание, освещая окружающую местность, берег и море почти на километр вокруг. Шпац дотронулся до руки своего спутника и показал ему на пожар. Фон Мантойфель бросил в окно безразличный взгляд и тут же отвернулся.
– Война – это ад, – заметил он, сделал глоток коньяка, украденного, разумеется, во Франции, и ткнул тростью в ближайший сундук. – Для нашего жирного друга только самое лучшее. В какую сумму ты оцениваешь наш последний вклад в его казну?
– Я не знаток, Вольфганг. – Шпац задумался. – Сто миллионов немецких марок?
– Скромный подсчет, мой дорогой Генрих, очень скромный. А ведь у него уже есть миллиард за океаном.
– Я слышал, что гораздо больше. Так или иначе, не стоит спорить о том, что у нашего фельдмаршала колоссальные аппетиты. Достаточно на него взглянуть. Думаешь, он станет когда-нибудь проверять все это?
Фон Мантойфель улыбнулся и сделал еще глоток коньяка. Шпац продолжил:
– Сколько нужно времени, чтобы все уладить, Вольфганг?
– А сколько еще протянет Третий рейх? Несколько недель?
– Даже меньше, если наш любимый фюрер останется главнокомандующим. – Шпац помрачнел. – И я, увы, собираюсь присоединиться к нему в Берлине, где и останусь до самого конца.
– До самого-самого конца, Генрих?
Шпац ухмыльнулся:
– Вношу поправку: почти до самого конца.
– А я буду в Вильгельмсхафене.
– Естественно. Как насчет кодового слова?
После недолгих раздумий фон Мантойфель ответил:
– «Мы будем стоять насмерть».
Шпац глотнул коньяка и грустно улыбнулся.
– Цинизм тебе не идет, Вольфганг.
В свои лучшие времена порт Вильгельмсхафена без труда пропускал большой поток грузов и пассажиров. Но настоящий момент явно не относился к лучшим временам. Шел дождь, было холодно и очень темно. Темнота была вполне объяснима: порт готовился к неизбежной атаке британских «ланкастеров» на базу подводных лодок в Северном море, а точнее, на то, что от этой базы осталось. Освещался лишь небольшой участок порта, где горело несколько маломощных ламп под металлическими колпаками. Каким бы слабым ни был этот свет, он все же резко контрастировал с окружающей кромешной тьмой и мог служить наводкой для вражеских бомбардиров, скрючившихся в носовых отсеках самолетов, которые уже приближались целыми эскадрильями. Никто в Вильгельмсхафене не испытывал счастья при виде такого нарушения светомаскировки, но в то же время никто не посмел усомниться в правомочности приказов генерала СС, тем более имевшего при себе печать фельдмаршала Геринга.
Генерал фон Мантойфель стоял на мостике подводной лодки, одной из последних в длинном ряду приобретений германского флота. Рядом с ним находился расстроенный капитан Рейнхардт, которому вовсе не улыбалась перспектива торчать у причала, когда появятся английские бомбардировщики, – а в их появлении он был уверен. От волнения капитан с трудом стоял на месте – он бы с радостью походил взад-вперед, но на боевой рубке подлодки нет места для подобных прогулок. Капитан громко прочистил горло с видом человека, вознамерившегося сказать нечто серьезное.
– Господин генерал, я настаиваю на немедленном отплытии. Мы в смертельной опасности!
– Дорогой капитан Рейнхардт, смертельная опасность привлекает меня не больше, чем вас, – заявил генерал, хотя было непохоже, что его вообще способна встревожить какая бы то ни было опасность. – Однако рейхсмаршал очень крут с подчиненными, которые нарушают его приказы.
– Может быть, все-таки рискнем? – Капитан определенно был в отчаянии. – Уверен, что адмирал Дениц…
– Я меньше всего думаю о вас и адмирале Денице. Меня волнуют в первую очередь рейхсмаршал и я сам.
– Эти «ланкастеры» несут десятитонные бомбы, – с несчастным видом произнес капитан Рейнхардт. – Десять тонн! Двух таких бомб оказалось достаточно, чтобы прикончить «Тирпиц», самый мощный линейный корабль в мире. Вы хоть представляете себе…
– Я все прекрасно представляю. Как, впрочем, и гнев рейхсмаршала. Второй грузовик задерживается бог знает почему. Будем ждать.
Фон Мантойфель повернулся и посмотрел на причал, где несколько групп людей торопливо снимали с военного грузовика ящики, переносили их по причалу и поднимали по трапу к открытому люку возле мостика. Ящики маленькие, но несоразмерно тяжелые, – несомненно, те самые дубовые сундуки, что были вывезены из греческого монастыря. Людей никто не подгонял: они прекрасно знали о «ланкастерах» и работали на совесть, как обычно в минуты надвигающейся опасности, угрожающей их жизни.
На мостике зазвонил телефон. Капитан Рейнхардт поднял трубку, послушал и повернулся к фон Мантойфелю:
– Звонок первоочередной срочности из Берлина, генерал. Будете говорить отсюда или спуститесь вниз?
