Гамильтон и Рамон колошматили друг друга с дикой яростью, пинались ногами и размахивали кулаками. Создавалось впечатление, что они собираются нанести друг другу тяжкие телесные повреждения. Часовой был удивлен происходящим, но ничего не заподозрил. У него было неподвижное звероподобное лицо без признаков мощного интеллекта.
– Прекратите! – рявкнул он. – Эй, вы, психи! Прекратите, или…
Он внезапно замолчал, когда один из дерущихся, получив особенно сильный удар, зашатался и упал на спину, наполовину вывалившись в дверной проем. Глаза у него закатились, лицо было залито кровью. Часовой шагнул к нему, чтобы пресечь в зародыше дальнейшие беспорядки, и в тот же момент руки Рамона сомкнулись на его лодыжках.
Четверо мужчин приготовились вынести из комнаты фон Мантойфеля три уложенных на носилки тела, прикрытые одеялами. Хозяин комнаты глубокомысленно изрек:
– Было бы роковой ошибкой позволять врагу жить дольше, чем необходимо. – Он на мгновение задумался. – Бросьте их в реку. Нужно позаботиться о бедных голодных пираньях. Что касается остальных наших приятелей, сидящих в амбаре, вряд ли они выдадут мне еще какую-нибудь полезную информацию. Вы знаете, что делать.
– Да, господин генерал, – ответил один из них, – мы знаем, что делать, – и оскалился в предвкушении.
Фон Мантойфель посмотрел на часы:
– Жду вас обратно через пять минут – после того, как подадите пираньям второе блюдо.
Одетый во все черное человек стоял лицом к амбару, держа наготове «шмайссер». Услышав у себя за спиной шум шагов, он быстро оглянулся. Метрах в тридцати от него появились четверо мужчин, те самые, что избавились от Шпаца и Хиллера. У каждого с плеча свисал автомат. Человек в черном, не отрывая глаз от дверей амбара, подождал, пока уши не подскажут ему, что группа людей находится не далее чем в пяти метрах, и резко развернулся вместе со «шмайссером», изрыгающим огонь.
– Играете наверняка? – негромко произнесла Мария. – Совсем не обязательно было их убивать.
– Конечно, конечно. Просто я не хотел, чтобы они убили меня. С загнанными в угол крысами не стоит заигрывать. Это отчаянные люди, и можно поклясться, что все они – хорошо обученные и опытные убийцы. Я вовсе не чувствую себя виноватым.
– И правильно, – подхватил Рамон, который, так же как и его брат, совершенно спокойно отнесся к происшедшему. – Хороший нацист – мертвый нацист. Итак, у нас пять автоматов. Что будем делать?
– Останемся в амбаре, поскольку здесь мы в безопасности. У фон Мантойфеля человек тридцать или сорок, а может, и больше. На открытой местности они нас уничтожат. – Гамильтон посмотрел на шевельнувшегося часового. – А, малыш приходит в себя! Давай-ка пошлем его прогуляться и заодно сообщить начальству, что положение слегка изменилось. Снимите с него форму, пусть фон Мантойфель немножко поволнуется.
Фон Мантойфель, сидя за столом, делал какие-то заметки, когда в дверь постучали. Он посмотрел на часы и удовлетворенно улыбнулся. Прошло ровно пять минут после ухода его людей и две минуты с тех пор, как раздалась автоматная очередь, означавшая, что с шестью пленниками покончено. Он пригласил подчиненных войти, сделал последнюю запись, сказал:
– Вы очень пунктуальны, – и поднял голову.
От неожиданности у него чуть глаза не вылезли из орбит: стоявший перед ним человек был в одном нижнем белье и с трудом держался на ногах.
Амбар погрузился во тьму. Единственная лампочка была выключена, и лишь молодая луна лила на землю свой слабый свет.
– Прошло пятнадцать минут – и ничего, – заметил Рамон. – Это хорошо?
– Это вполне естественно, – ответил Гамильтон. – Мы в темноте, и люди фон Мантойфеля будут хорошо видны, если выйдут из укрытия. Вот они и не высовываются. Что еще они могут сделать? Попытаться выкурить нас отсюда, если ветер будет подходящим? Но ветра нет, а значит, нет и дыма.
– Будут морить нас голодом? – предположил Рамон.
– Ну, это может продлиться очень долго.
Время ползло еле-еле. Все, кроме Наварро, стоявшего у дверного проема, улеглись на пол и тщетно пытались заснуть. Некоторые даже закрыли глаза, но все равно бодрствовали.
– Прошло два часа, – сказал Наварро. – Два часа – и по-прежнему ничего.
– Чем ты недоволен, часовой? Мешаешь мне спать. – Гамильтон сел. – Хотя я вряд ли засну. Эти люди наверняка что-то замышляют. У меня кончились сигареты. У кого-нибудь закурить найдется?
Серрано предложил ему пачку.
– Думал, вы спите. Спасибо, Серрано. Знаете, я долго колебался, верить или нет тому, что вы мне рассказали. Но теперь я вам верю, хотя бы по той причине, что все так и есть, как вы говорили. По-видимому, я должен перед вами извиниться. – Гамильтон запнулся. – Похоже, извиняться входит у меня в привычку.
Рамон полюбопытствовал:
– Можно узнать, по какому поводу вы извиняетесь сейчас?
– Конечно можно. Серрано работает на правительство. Полковник Диас, следуя принципу «знать только то, что нужно», забыл сказать мне об этом.
– На правительство?
– На министерство культуры. Он занимается изобразительным искусством.
