– Помоги нам бог! – воскликнул Рамон. – Мне казалось, что в этих богом забытых краях вполне достаточно всяких природных хищников, чтобы добавлять сюда еще и хищников от культуры. Что, ради всего святого, вы здесь делаете, Серрано?
– Я тоже хотел бы это выяснить.
– Какая откровенность! Правда, сеньор Гамильтон?
– Я же вам говорю, что и сам узнал об этом пару часов назад, – откликнулся Гамильтон.
Рамон укоризненно посмотрел на него:
– Ну вот, вы опять!
– Что такое?
– Опять становитесь загадочным и уклончивым.
Гамильтон пожал плечами и ничего не ответил.
– Благородное сомнение не требует извинений, – сказал Серрано.
– Если бы только это, – вздохнул Гамильтон. – Я считал вас человеком Хиллера. Еще в Ромоно, когда мы впервые встретились. Должен признаться, это я стукнул вас по шее. Конечно, я верну вам деньги, которые взял из вашего бумажника. С шеей сложнее. Не знаю, что могу для нее сделать. Простите меня.
– Простите, простите, – передразнила его Мария. – Интересно, кто-нибудь намерен прощать меня?
Наступило короткое молчание, потом Гамильтон мягко сказал:
– Я же извинился.
– Извиняться и прощать не одно и то же, и вы явно считаете, что мое общение со Смитом – а это, на мой взгляд, самое обтекаемое определение – было непростительным. Тут все зависит от того, кто будет судить и кто первым бросит камень. Две мои бабушки и два деда умерли в Освенциме, и вероятность того, что именно фон Мантойфель и Шпац отправили их туда, очень велика. Знаю, мир уже устал слушать об этом, но в концентрационных лагерях погибло шесть миллионов евреев. Неужели я поступила неправильно? Я знала, что, если достаточно долго пробуду со Смитом, он приведет меня к фон Мантойфелю, который и был нам нужен на самом деле. А оставаться со Смитом я могла только таким образом. И вот теперь я, точнее, мы нашли Мантойфеля. Неужели я так уж неправа?
– Значит, Тель-Авив? – Гамильтон даже не пытался скрыть свое отвращение. – Еще один из этих варварских показательных процессов, как над Эйхманом?[31]
– Да.
– Фон Мантойфель никогда не покинет Затерянный город.
– Этот доктор Хьюстон, – осторожно спросил Серрано. – Он так много для вас значит? И его дочь?
– Да.
– Вы были здесь в то время, когда они… умерли?
– Когда их убили. Нет. Я был в Вене. Но мой друг Джим Клинтон был здесь. Он их похоронил. И даже сделал надгробие с надписью – выжег ее по дереву. Позднее фон Мантойфель убил и его.
– Вы были в Вене? – переспросила Мария. – В Визентале? В Институте?
– О чем вы, юная леди? – удивился Серрано.
– Выбирайте выражения, мистер Серрано. Я вам не юная леди. Институт – это центральная еврейская организация по розыску и поимке военных преступников. Он расположен именно в Австрии, а не в Израиле. Мистер Гамильтон, почему у руководства левая рука никогда не знает, что делает правая?
– Видимо, все тот же старый принцип «знать только то, что нужно». Все, что я действительно знаю, так это то, что у меня была двойная причина охотиться на Мантойфеля. Я дважды близко подбирался к нему в Аргентине, дважды – в Чили, один раз – в Боливии, дважды – в Колонии-555. Неуловимый тип, вечно в бегах, всегда окружен головорезами из нацистов. Но теперь мне удалось его поймать.
– Или наоборот, – заметил Серрано.
Гамильтон не ответил.
– Ваши друзья похоронены здесь?
– Да.
До рассвета оставалось полчаса.
– Я хочу есть и пить, – пожаловался Наварро.
– Глубоко тронут твоими страданиями, – ответил Гамильтон. – Однако ты жив, а это гораздо важнее. Я не хотел огорчать всех вас еще больше, высказывая то, что у меня на уме, но, честно говоря, не очень верил, что мы доживем до утра.
– И как бы им удалось справиться с нами? – спросил Рамон.
– Вообще-то, это довольно просто. Есть множество способов. Например, с помощью небольшой пушки, ракетной установки или миномета. Они могли просто кинуть в дверной проем килограмм-другой взрывчатки. Возможно, шрапнель кое-кого из нас и не достала бы, зато взрывная волна в этом замкнутом пространстве уж точно прикончила бы всех. Они могли сзади подобраться по крыше к двери и швырнуть несколько гранат или шашек. Эффект был бы такой же. Может быть, у них не оказалось под рукой ничего из перечисленного, но в это я не поверю ни на минуту: фон Мантойфель всегда таскает с собой вооружения на целый батальон. Не верю я и в то, что такая идея вообще не приходила ему в голову. Скорее всего, он решил, и не без причины, что в темноте мы опасны, и ждет рассвета, чтобы покончить с нами.
Серрано уныло заметил:
– А ведь рассвет уже совсем скоро.
– И в самом деле.
При первых слабых проблесках света Мария, Серрано и Сильвер с удивлением наблюдали за тем, как Гамильтон достал из рюкзака кинокамеру, вынул ее из футляра, откинул боковую крышку, за которой обнаружился приемопередатчик, выдвинул антенну и заговорил в микрофон:
– Ночной дозор! Ночной дозор!
В динамике раздалось потрескивание, и кто-то немедленно ответил:
– Ночной дозор, мы вас слышим.
– Приступайте немедленно.
– Вас поняли. Сколько стервятников?
– Предположительно от тридцати до сорока.
– Повторите за мной: «Оставаться в укрытии. Напалм».
