О своем отце, Максиме Квачинском, Рехер знал немногое. Знал, что в молодости тот был приближенным царя Александра II и одно время даже занимал должность товарища министра. Но по каким-то причинам карьера его трагически оборвалась, и он вынужден был распрощаться и с чинами, и с Петербургом. Поселившись в своей глухой усадьбе, на старости лет женился на красивой дочери немецкого колониста Роберта Рехера, которая и родила ему единственного сына Григория. Жить бы, казалось, Максиму да жить, наслаждаться семейным счастьем, но обида за прошлые неудачи туманила ему рассудок. На глазах малолетнего сына он нередко вымещал озлобление на хрупкой и молчаливой Анне. На всю жизнь запомнились Григорию ночи, когда пьяный отец врывался в спальню, хватал сильной рукой мать за волосы и остервенело бил ее, пока сам не выбивался из сил. Даже слуги не удерживались в их доме и бежали куда глаза глядят. А мать все терпела. Пока не закрылись навеки ее глаза.
Наверное, такая же судьба ждала и малолетнего Гришу, если бы старшая сестра Анны, Гертруда, не забрала его к себе в Одессу. Но в чужом доме дети редко находят счастье! Гришу постоянно мучил страх, что рано или поздно приедет отец и заберет его домой. И действительно, скоро приехали люди из поместья. Но не затем, чтобы забрать Гришу, а сообщить, что Максим Квачинский повесился в годовщину смерти Анны…
На похороны отца Григорий отказался поехать. И вообще не желал слышать о родовом поместье, владельцем которого он стал. Приехал туда, уже будучи взрослым. Он был измотан и нездоров после трехлетней ссылки, которую отбывал в Архангельской губернии за участие в движении петербургских студентов. Однако жить в своем имении над темным прудом и вести пришедшее в упадок хозяйство не собирался; он заехал туда, чтобы переправить отцовскую библиотеку в Киев, где ему разрешили продолжать учебу…
— И я оказался вне стен университета, — продолжал Олесь. — Официально, правда, меня не исключили, но после всей этой истории…
— Погоди, погоди! Неужели и тебя исключали? Это из-за кого же?
— Из-за княжеского сына, который оклеветал меня.
— Какой негодяй!
— Да, но сейчас этот негодяй героем себя чувствует. Судьбы людей вершит. Немецкие власти сделали его полицейским начальником.
— Откуда тебе это известно?
— Несколько дней назад я столкнулся с ним на Бессарабке. И знаешь, как он меня встретил? Хотел на месте расстрелять. За то, что я будто бы занял его место в университете…
— Он больше тебя не тронет.
— Не он, так другой тронет. Сейчас ведь вся дрянь всплыла на поверхность.
— Отныне ничто тебе не будет угрожать. Можешь мне поверить: с завтрашнего дня этот дом станет неприкосновенным. Кстати, что это за человек у вас?
— Ты про Петровича? О, об этом человеке надо слагать несли! Петрович дважды меня от смерти спас. После Дарницкого лагеря он стал мне братом.
— Дарницкого? Почему же я не нашел тебя там?
— Наверное, мы уже оттуда бежали… — И осекся. Об этом не надо было бы говорить, но слово — не воробей. — Ну, удалось выскользнуть. А за нами — погоня. Мы к Днепру. Но я не умею плавать. Так Петрович меня на спине… Сам чуть на дно не пошел, а меня не бросил.
— Такое действительно не забывается, — но видно было, что восхищенный отзыв Олеся об этом человеке не удовлетворил его любопытства. — Но кто он? Откуда? Почему у вас проживает?
— Учитель. Из Старобельщины. — А во рту почему-то стало сухо-сухо. — Ждет, пока немцы Донбасс займут. У него там жена, двое детей…
— А мальчик — твой брат?
— Нет, он сирота. Мы недавно его к себе взяли.
— Как же вы живете?
— Вот так и живем. С рынка. На этих днях я менять в село ходил.
— Какое безобразие! Но больше тебе не придется ходить с сумой по селам. Завтра все в этом доме получат специальные продовольственные карточки. Только откровенно: твой друг заслуживает этого?
— Что за вопрос! Этому человеку… — Олесь, как бывало в студенческом кругу, схватил маленькую отцову руку. Но эта маленькая, холодная и сухая рука не привыкла, чтобы с нею так бесцеремонно обращались. Она конвульсивно отдернулась, и Олесь это заметил. — Этому человеку я стольким обязан…
Рехер молчал. То ли ему пришлось не по нраву, что у сына было так чрезмерно развито чувство благодарности, то ли не хотел продолжать разговор. А возможно, ждал, что Олесь заинтересуется его жизнью. Ведь никто и никогда не спрашивал, как жилось ему на чужбине. Но Олесь и не думал расспрашивать. Он сказал мечтательно:
— Знаешь, отец, раньше я так часто разговаривал с тобой, оставаясь наедине… Ты не удивляйся: хотя мы никогда не виделись, но я любил с тобой разговаривать. Дети имеют то преимущество перед взрослыми, что они могут создавать в своем воображении все, чего им в жизни не хватает. Вот и я создал себе образ отца. Он, конечно, был лучшим из всех отцов на земле. И сейчас… Не стану скрывать: сейчас мне как-то страшновато…
— Что же тебя пугает, сынок?
— Меня пугает, что ты можешь оказаться не совсем таким, каким я привык тебя считать за многие годы. Может, даже было бы лучше вообще…
