А она ждала, очень ждала от него других слов. Думала, скажет: «Ты береги себя, Оксана». Потом спросит ее адрес, чтобы навестить. Но он ничего не спросил.
На дороге появилась машина с красным крестом на борту. Завизжали тормоза, из кабины высунулся фельдшер:
— В кузов сам взберешься или помочь?
— Сам… — и виновато улыбнулся девушке. — Ну, вот и машина. Прощай!
Ничего не ответила. Только руки задрожали мелко-мелко, выпустили общипанный стебелек. А когда машина тронулась, она упала на запорошенную полынь и впервые за последние годы горько зарыдала…
— Нашего полку прибыло, — раздался низкий голос, как только Олесь перевалился через борт в кузов.
Говорил пожилой мужчина с суровым, испещренным резкими морщинами лицом. Он полулежал на соломе головой к кабине и вылущивал узловатыми пальцами из колосков зерна.
— Ну, так чего сидите у заднего борта? Там из вас всю душу вытрясет. Пробирайтесь к кабине.
Незнакомец улыбнулся. Но улыбка как-то не шла к его лицу с крутым высоким лбом, мохнатыми бровями и тяжелым подбородком. В каждой черточке как бы отражалась суровость и замкнутость. И даже большие темно-голубые глаза хоть и были красивыми, отдавали холодом. Они-то и показались Олесю знакомыми. Но где, когда их видел? Осторожно перебрался через лежавшую, укрытую с головой женщину.
— Значит, отвоевались? — показал глазами на забинтованные руки Олеся попутчик. — И чем же клюнуло?
— Пустяки. Нарывы от мозолей…
— Ну, знаете, с такими «пустяками» шутки плохи. На моих глазах одному каменщику в Швеции из-за таких нарывов кисти обеих рук отняли.
— А вы что, в Швеции бывали? — чтобы переменить тему разговора, спросил Олесь.
— Приходилось.
Обгоняя колонну беженцев, санитарная автомашина свернула на обочину и запрыгала по кочкам. Женщина, лежавшая молча, охватив руками забинтованную голову, вдруг закричала нечеловеческим голосом. Мужчина, говоривший с Олесем, схватился за правую ногу, закусил губу. А за бортом, как предвестник страшной беды, катился ошалелый поток беженцев. Ржание коней, скрип немазаных колес, детский плач и топот тысяч ног слились в раздирающий душу клекот. Ни ливень, ни зной не останавливали этой колонны. Изо дня в день катились по дороге возы, телеги, брички, арбы, наспех заваленные домашним скарбом. День за днем за телегами мерили бесконечные километры женщины, дети, подростки. Измученные, обветренные, голодные, пылили они через поля и перелески, сами не ведая куда. На восток, за Днепр, к спасению. Над их головами то и дело появлялись штурмовики с черными крестами, и не одна мать, выронив из рук дитя, падала замертво в горячую придорожную пыль, а оставшиеся шли, шли, шли… И никто не знал, когда кончится этот страшный поход, через неделю, через две, через месяц…
Обогнав вереницу беженцев, машина снова покатилась по шоссе. Когда подъезжали к Киеву, Олесь заметил бесконечные бугры вдоль Голосеевского леса, в котором до войны киевляне проводили свой досуг. Пригляделся внимательнее — насыпи над противотанковыми рвами. А вскоре он убедился, что это была вторая линия оборонительных сооружений. И все же ему трудно было представить, что о стены Киева уже ударилась своими огненными валами война.
Город поразил Олеся чистотой и опрятностью. После окопов странным показались и ярко-алые цветы на клумбах, и уютные парки, и пестрые театральные афиши. Возникало ощущение, что он перешагнул невидимую грань, за которой остались все ужасы и скитания. Но чем пристальнее вглядывался он в облик города, тем быстрее развеивалась эта временная иллюзия. Необычные, аршинного размера буквы на стенах домов: «Бомбоубежище», «Сандружина». Оклеенные белыми крестами оконные стекла. Все это свидетельствовало, что на киевские улицы уже ступила война и только благодаря стараниям горожан не видно было пока ее опустошительных следов. Он обратил внимание, что в городе совсем не слышно автомобильных гудков, а тротуары почти безлюдны. Лишь кое-где промелькнет сгорбленная спина старушки или вихрастая голова подростка — трудоспособное же население словно вымерло.
Как только машина въехала в высокие ворота госпиталя, к ней подбежали с носилками санитары. Осмотрев прибывших, первой понесли на перевязку женщину, которая была без сознания. Олесь выпрыгнул из кузова, встал в стороне под ветвистым каштаном. Удивило большое количество людей, сидевших на земле или сновавших бесцельно по госпитальному двору. И это были легкораненые, которым разрешалось ходить. «А сколько же таких, которые света не видят от боли, кого не носят ноги, которые лежат в больничных корпусах? И это в Киеве, за много километров от фронта… А что же там, на передовых позициях?..»
— Папочка! Родненький! — вдруг прозвучало рядом с Олесем.
Оглянулся — девушка в белом халате мчалась к их машине. Подбежала к носилкам, на которых уже сидел его спутник со сломанной ногой, опустилась на колени, обхватила его седую голову руками. Она смеялась и плакала, целовала крутой лоб и гладила лицо. Светлана!..
— Что же ты плачешь, доченька? Видишь: жив, здоров. Пуля не взяла, так сам в беду попал: вчера в ров свалился…
