Джозеф Шеридан Лe Фаню (1814–1873) был плодовитым и популярным писателем. Родился в Дублине, в аристократической семье, обучался юриспруденции в Тринити-колледже, сотрудничал с несколькими периодическими изданиями, в том числе с "Dublon University Magasine", в котором и публиковал свои рассказы (многие анонимно).
Решающее значение для писательской биографии Лe Фаню имела ранняя смерть жены. После этой утраты он стал вести затворнический образ жизни, целиком посвятив себя художественному творчеству. Среди его книг: "Рассказы о призраках и таинственные истории ("Ghost Stories and Tales of Mistery"), "Дядя Сайлас" ("Uncle Silas"), сборник "Записки Пёрселла" ("The Purcell Papers").
В 1872 году вышло пять повестей Лe Фаню под общим названием "В тусклом стекле" ("In a Glass Darkly"), среди них "Зеленый чай" ("Green Tea"), история о девице-вампире "Кармилла" ("Camilla") и повесть, вошедшая в нашу антологию.
"Странное событие из жизни художника Схалкена" было успешно экранизировано "ВВС" в 1979 году.
Вас, несомненно, удивит, друг мой, тема этой повести. Какое мне дело до Схалкена [28]или Схалкену до меня? Он вернулся к себе на родину и, вероятно, умер и был похоронен еще до моего рождения, а я никогда не бывал в Голландии и ни разу не разговаривал ни с одним его соотечественником. Все это, я полагаю, вы уже знаете. Что ж, мне остается лишь сослаться на источник и честно пояснить, почему я верю в правдивость странной истории, которую собираюсь поведать. В юности я был знаком с неким капитаном Вэнделом, отец которого служил королю Вильгельму в Нидерландах, а потом и в моей собственной несчастной стране во время Ирландских кампаний. [29]Сам не знаю, отчего мне полюбилось его общество, и, хотя я не разделял его религиозных и политических убеждений, между нами установились приятельские отношения. Сблизившись совершенно по-приятельски, мы стали вести самые непринужденные дружеские беседы, в одну из которых капитан и поведал мне любопытную повесть, что вы сейчас услышите.
Всякий раз, навещая Вэндела, я неизменно испытывал удивление, останавливаясь перед необычной картиной, в которой я, хотя и не считал себя знатоком живописи, явственно различал неповторимые черты авторской работы, особенно в передаче световых эффектов, да и в самом замысле, возбуждавшем мое любопытство. На картине было представлено внутреннее убранство какого-то старинного храма, а на переднем плане живописец изобразил женщину, окутанную длинным белым одеянием, край которого она набросила на голову, точно вуаль. Впрочем, ее одеяние не соответствовало ни одному монашескому ордену. В руке женщина держала лампу, свет которой озарял лишь ее лицо и фигуру. Черты ее оживляла лукавая улыбка, столь украшающая пригожих молодых женщин, задумавших удачную шалость или проказу. На заднем плане, почти совершенно скрытая в тени и едва освещаемая тусклым, затухающим огнем, виднелась фигура мужчины в старинном платье, в камзоле, явно чем-то встревоженного и положившего руку на эфес шпаги, словно вот-вот вытащит ее из ножен.
— Есть картины, — сказал я другу, — глядя на которые почему-то убеждаешься в том, что на них запечатлены не образы, порожденные воображением живописца, а подлинные сцены, реальные лица и события. Например, я совершенно уверен, что на этой картине представлена сцена из жизни.
Вэндел улыбнулся и, не сводя с картины задумчивого взгляда, ответил:
