И вдруг задал вопрос, который, честно говоря, Сема–Поинт никак не хотел услышать от него:
— Ответь мне, как ты относишься к Перестройке?
— Чего это тебя на политику вдруг потянуло? — удивился Сема–Поинт.
— Потом скажу, сначала ответь!
Сема–Поинт несколько минут смотрел ему в глаза, пытаясь понять: шутит он или всерьез спрашивает, и вдруг пришло в голову, что в мозгу Сереги Младого действительно давно крутится важный вопрос, для его понятия, о том, в какой стране он живет.
А потому Сема–Поинт решил всерьез поделиться своими мыслями:
— Поначалу, когда Горбачев замутил эту Перестройку, подумал, неужели к власти в России пришел руководитель, который печется о своем народе? Но когда он допустил первый прокол с запретом на алкоголь, понял, что с русским народом такое насилие не пройдет. Русский человек может вытерпеть многое, на многие лишения пойдет: на голод, холод, бедность, но только ему нельзя запрещать пить водку! Я понял, что Горбачев простой популист, который хочет добиться уважения своего народа любыми, причем совершенно неважно какими, путями! Но пройдет какое‑то время, и народ быстро отрезвеет от звонких, но пустых, ничего не созидающих, лозунгов, сдаст его со всеми потрохами и откажется от него! С начала Перестройки прошло около трех лет и что? Да ничего! Как не было ничего в магазинах жрать, так и нет! — с каждым словом в голосе Семы–Поинта все больше проявлялись нотки обвинения. — Ты не слышал последнюю народную мульку?
— Какую?
— «Девки стонут, девки плачут!
И не знают, как им быть?
Мишка может только нАчать,
Но не может углубить!»
— А что, здорово! У нас самый талантливый народ в мире! — с пафосом воскликнул Сергей Младой.
— И очень терпеливый! Народу жрать нечего, а Горбачев и его клика все митингуют и митингуют! Как сказал один великий русский мыслитель: «Доколе?»
— Это надо же! — с удивлением воскликнул Серега Младой, — ты хотел узнать, почему меня на политику потянуло? Знаешь, Сема, ты очень напомнил мне одного человека, с которым я пересекся однажды на одной пересылке. Он из Москвы. Не знаю, насколько правда, но говорят, он закончил ВГИК, и погоняло у него соответствующее: Режиссер.
— И чем мы с ним похожи? — заинтересовался Сема–Поинт.
— Да он даже теми же словами говорил о Перестройке и Горбачеве, что и ты! Говорил, что этот Меченый просто морочит народу голову и у власти ему долго не продержаться! — воскликнул Смотрящий. — Не веришь? Думаешь, выдумываю? — он вдруг быстро встал, подошел к тумбочке, достал из нее потрепанную тетрадку, торжествующе поднял над головой и провозгласил голосом древнегреческого мыслителя: — Эврика!
— Что это? — не понял Сема–Поинт, кивнув на блокнот.
— Режиссер этот тогда много стихов своих нам читал, и несколько, которые мне больше всего понравились, мне удалось записать! Жалко, что опасно было записать стихи о Ленине: там такое, что Режиссера более двухсот суток в ШИЗО продержали!
— Восточная мудрость гласит: «Мертвого льва может пнуть даже заяц!»
— Мертвого? — встрепенулся Серега Младой. — А как же вечный постулат: «Ленин живее всех живых!»?
— В логике тебе не откажешь. Сдаюсь! — улыбнулся Сема–Поинт и поднял руки над головой. — И что там было в тех стихах, что менты его гнобили столь жестоко?
— Помню только некоторые, из последних строк:
— Жестоко, — только и нашелся, что сказать Сема–Поинт.
Ему вдруг показалось, что его душу окунули во что‑то неприятное, мерзкое.
— Если ты не против, то я зачитаю тебе парочку из его творений?
— С интересом послушаю! — не совсем уверенно кивнул Сема–Поинт.
— Ну, слушай! — Серега Младой быстро полистал блокнот и начал читать с выражением:
Он победоносно взглянул на собеседника:
— Ну, как?
— Ты прав, готов подписаться под каждым его словом! — серьезно согласился Сема–Поинт.
— А вот еще…
