Его сгорбленная поникшая фигура так и врезалась в память Семы–Поинта. В тот момент его мозг, словно предвидя трагедию, заострил на этом уходе Филимона его внимание.
Забегая вперед, нужно сказать, что Филимон, как и сам Сема–Поинт, словно действительно предчувствовал что‑то. Буквально через два часа после того, как Филимона поселили в камеру следственного изолятора, его живот неожиданно так нестерпимо скрутило, что дежурный по продолу вызвал тюремного врача, совсем еще молодого терапевта. Тот, не разобравшись в диагнозе, сделал обезболивающий укол, но дикие боли продолжились, и молодой доктор обратился за помощью к своему наставнику по институту.
На его счастье, старый хирург дежурил в тот момент и сразу же приехал в СИЗО. Едва ощупав несчастного Филимона, он сразу приказал везти его в операционную палату своей больницы. А потом повернулся к своему молодому коллеге:
— К сожалению, плохо я тебя учил, Сергей Павлович, у твоего подопечного — прободная язва желудка! Не определить ее при таких острых показаниях… — старый доктор поморщился и развел руками: — Можно, конечно, надеяться на чудо, но… — с огорчением покачал головой, — время, кажется, уже упущено…
— Упущено? Но учитель, я же все делал, как вы учили! — чуть не плача воскликнул тот.
— Все, кроме одного, — вздохнул старый доктор.
— И что же? — с болью воскликнул молодой.
— Вы, Сергей Павлович, пропустили такой момент, как резкое повышение температуры, а через некоторое время — такое же резкое снижение температуры, а это о чем должно было сказать вам? — спросил старый доктор.
— Господи, о перитоните! — обреченно выдавил Сергей Павлович, и шепотом добавил: — Как все глупо…
— Да, молодой человек, все это говорило о перитоните, а потом была еще одна подсказка: резкое снижение температуры и вроде бы резкое улучшение состояния больного. Сам организм больного прямо сказал нам, медикам, что больной просто устал бороться, и иммунная система дала сбой!
— И что теперь мне делать, учитель? — его руки тряслись от волнения и переживания.
— Вам, Сергей Павлович, теперь остается только одно: молить Бога, чтобы несчастный дожил до операционного стола!
— А потом?
— А потом все в руках у Всевышнего…
Филимон не только дожил до операции, но даже и прожил еще два часа после нее, и пятьдесят рублей, всунутых Семой–Поинтом, помогали ему избавляться от болей до самой своей кончины. И он до самого последнего вздоха поминал своего подопечного добрым словом. Дело в том, что за эти деньги он сумел не только приобрести несколько ампул морфия, но в какой‑то момент уговорил сестричку, которая дежурила у его кровати, взять себе оставшуюся сумму, а взамен попросил дать ему листок бумаги, ручку и конверт. Быстро набросав небольшой текст, он сложил листок в конверт, написал на нем адрес и попросил сестричку отправить его по почте. Чуть пококетничав, девушка согласилась, взяла конверт в руки.
Больной счастливо улыбнулся, крепко пожал ее руку и тут же замер в неподвижности. Медсестра быстро наклонилась к нему, попыталась нащупать на его шее пульс, но тот не прощупывался: Филимон скончался тихо и мирно, а на его лице так и застыла блаженная улыбка полного покоя.
Медсестра прочитала адрес на конверте и тут же вздрогнула: это был адрес колонии, в которой дежурным доктором работал ее жених…
Обещаю, что твое письмо дойдет до адресата уже сегодня! — словно клятву произнесла девушка…
Когда вновь прибывших загнали в «воронок», мотор натужно заурчал, и машина двинулась вперед, один из бывалых зэков, не очень уверенно заметил:
— Кажется, нас на «четверку» везут…
Сидящий с ним пожилой мужичок с двумя золотыми фиксами мягко возразил:
— Не–е-е, на «четверке» я был с пятилетку назад, на нее дорога совсем в другую сторону ведет, скорее всего, нас на «двойку» закинут, — добавил он уверенным голосом, потом глубоко вздохнул и недовольно покачал головой, но ничего не сказал.
— И как там, на «двойке», жить‑то можно? — спросил первый, сразу согласившись с его мнением.
— Жить везде можно, — многозначительно произнес собеседник: — Важно — как жить?
— И все‑таки ты скажи, какая жисть‑то на этой «двойке»? — не отставал первый. — Есть ли работа? Не морозят менты, не борзеют понапрасну?
— Насколько я помню, как‑то мне говорил мой землячок, отпарившись на «двойке» целую семилетку от звонка до звонка, менты там хоть и не морозят, да командировка‑то очень полуголодная…
— Что, работы нет?
— Работа‑то есть, да народу много: вот на всех и не хватает… — пояснил мужик с фиксами.
— И что за работа?
— Мебель для предприятий стряпают, да небольшая швейка имеется: джинсы рабочие строчат.
— А менты как, не борзеют? — повторил он свой вопрос.
