– Я без злого умысла, господин капитан, – тем же бесцветным голосом Кипарисов стал оправдываться, подхалимски повысив меня в чине, – вы старший, вам решать.
– Ну так вот, – я сбросил с плеча винтовку, взял наперевес, – двигай вперёд, будешь тормозить, уколю. И заткнись, не сбивай со счета!
Прапорщик не отреагировал на то, что я соскочил на «ты». Вздохнув и ссутулившись ещё больше, покорно зашагал в темноту.
Задачи часового в полевом дозоре я представлял по аналогии с освоенным в Отарской учебке УГ и КС[34]. Тогда с молодой памятью я легко запоминал наизусть статьи устава, совсем немаленькие по объему. Обязанности часового. разводящего. помначкара[35].
Разрозненные куски сохранились до сих пор.
Часовому на посту запрещается есть, пить, курить, говорить, отправлять естественные надобности.
Но что делать, когда припрёт конкретно? Переваривать?
В конце первого года службы доверили мне пост номер один. Полковое знамя и денежный ящик. С одной стороны хорошо – сопли не морозишь. Но с другой – постоянно на виду, аккурат напротив пульта дежурного по полку. Днём – крестный ход офицеров, тудым-сюдым. Ни присесть, ни покурить. Хотя курить некоторые удальцы умудрялись и тут. Из-под застрехи над денежным ящиком, обследуя вверенный под охрану и оборону объект, я наковырял целую пригоршню закаменелых бабариков. Преимущественно от овальных сигарет «Прима» моршанской табачной фабрики.
Но я не про это, я про надобности естественные. В разгар ночи, часов после трех захотелось мне оправиться. Минут через пятнадцать после заступления на пост. Скрутило так, что хоть на стенку лезь. Теоретически я мог запросить сикурсу[36], нажав на тревожную кнопку, сообщающуюся с караулкой. Минут через пять в штаб примчалась бы отдыхающая смена во главе с начкаром. Но этих минут я бы не сдюжил. Обманывая физиологию, я враскоряку пританцовывал на деревянном постаменте. С ужасом понимал, что счёт идет на секунды.
Я прислонил к свёрнутому боевому знамени полка карабин Симонова с примкнутым штыком и, косолапо семеня, проковылял мимо спавшего за столом дежурного майора в офицерский толчок.
Я успел. Водопад извергся не слабже ниагарского. Тогда я познал, что такое счастье. Но когда, опустошённый, выпрямился на дрожащих ногах и стал застегивать кальсоны, вспомнил про оставленный пост. Номер один! Нетренированных людей в таких ситуациях разбивает инсульт или инфаркт миокарда. Жуткие видения пронеслись передо мной. Похищенное знамя, украденный карабин, взломанный денежный ящик, который начфин полка вечером опечатал сургучной печатью. В любом случае – тюрьма! Даже дисбатом тут не отделаешься.
Через минуту я познал, что такое чудо. Все было в целости и сохранности. И дежурный продолжал храпеть, пристроив голову на канцелярской книге. Изо рта его, из-под русого уса, размывая чернильные записи, растекалась струйка слюны.
Утвердившись на постаменте, я воткнул штык эскаэса в деревянную балку, проходящую над головой, задекорированную плакатом «Служи по уставу, завоюешь честь и славу!», опёрся на приклад, пришедшийся на уровне груди и чутко прикемарил. До смены оставалось больше часа.
Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять. Тысяча. Все, положняковую тысячу шагов я отмерил. И для верности ещё десяток.
Как раз подвернулась подходящая ложбинка в обрамлении жидких кустиков.
– Всё, – сказал я, – кидаем якорь.
Кипарисов сразу уселся на землю, винтовку положил рядом и начал жевать. Быстро и хрустко, как крыса. В руке его мутнело нечто продолговатое. Морковь?
Я отвернулся и сплюнул. Прапорщик был мне достаточно понятен и потому противен. С таким я не то что в боевое охранение, в ларёк пустые бутылки не пошел бы сдавать. Но деваться некуда, придётся караулить на пару с этим гибридом.
Кипарисов вдруг прекратил работать челюстями, затаился на пару секунд с набитым ртом, а потом с яростью стал выплевывать наполовину пережёванные куски. Обстоятельно проплевавшись, отстегнул от пояса фляжку, открутил пробку и принялся полоскать рот, а затем горло.
– Гр-р-рр!
Я таки не выдержал буффонады:
– Прапорщик, вы всю округу на уши поставите! Тихо!
Кипарисов побурлил ещё, проглотил воду и сказал смиренно:
– Гнилой початок попался.
– Нечего тащить в рот разную дрянь! – я говорил вполголоса, но зло.
Кукурузы он, оказывается, за хутором натырил. Запасливый.
Сам я был сыт вполне. До отказа набитый пшёнкой желудок давил на диафрагму, много весил, понуждал переставить шпенёк ремня на одну дырочку посвободнее. А вот курить хотелось невообразимо. Вдруг мне придумалось, что в нагрудном кармане куртки припрятана недокуренная сигарета. Целая история вокруг этой заначки пронеслась перед глазами, когда я суетно охлопывал себя по бокам. Сюжет для короткометражного фильма.
