Мне известно, что таким способом моментально отрезвить человека невозможно. Также лжив рецепт, что если пьяного выставить из тепла на мороз, он якобы там протрезвеет. Чушь собачья, наоборот – окосеет окончательно. Выпивший человек должен оставаться в зоне комфорта. Пил в тепле, там и сиди.
Поспать часика три, хотя бы. Бр-р.
Потом я брился безопасной бритвой, обнаруженной там же, в сумке комиссара Мантеля. Не сумка, а скатерть-самобранка.
Удивительно быстро выскоблив щеки и подбородок, придерживаясь для устойчивости левой рукой за сруб колодца, я вспомнил интересное и спросил у намыливавшего рядом голову Риммера:
– Андрей, вот существует одна про. проблема одна, над которой учёные умы бьются. Пингвины это ведь птицы, хоть и не летают, так?
Прапорщик выплюнул изо рта струйку воды и кивнул:
– Ну.
– А белый медведь, как известно, самый крупный хищник на земле. Стра-ашный хищник. Так почему белые медведи не сведут вчистую всех пингвинов?
Риммер выпрямился, мыло попало ему в глаза, он сморщился. Я слил ему на руки. Умывшись, прапорщик, озадаченно примолк.
Понятное дело, если ученые мужи уши сломали.
– Пингвины, очевидно, преимущественно у воды держатся. При первой опасности в воду сигают. Плавают они хорошо, а медведи белые тоже плавают, но хуже, – Риммер приступил к серьёзным рассуждениям. – Или популяция у пингвинов очень многочисленная, размножаются быстро.
Я нашёл в волшебной сумке флакончик одеколона «Шипръ», свинтил колпачок и налил в ладонь:
– Нет, Андрюша, все гораздо сложнее. И не в популяциях дело. Просто пингвины на Южном полюсе живут, а белый медведь, он, чертяка, на Северном обитает. Проблематично ему до пингвинов добраться.
Риммер заразительно захохотал, стуча себя кулаком в безволосую грудь атлета:
– Ну-у, Михал Никола-аич, уели. Ну-у. А я, дурень, серьезно!
Я протёр одеколоном лицо, съежился от его крепости, и тоже засмеялся.
В июне месяце жена бывшая отдала мне девчонок на выходные, мы ходили с ними в парк, и Дашка купила меня этой детской загадкой.
Напоминанье о дочках, неожиданное, как быстрый больной укол, ширнуло в сердце сквозь хмельную блажь.
Не увижу их больше никогда!
Щека у меня задергалась и, боясь, что пробьёт сейчас на слезу, торопливо уткнулся я в полотенце.
Врете, суки! Как началась эта галиматья вдруг и непонятно, так же и закончится!
Как говаривал закадычный дружок мой школьный Вадик Соколов:
– Мы ещё с тобой кудрями-то потрясём![55]
Я с усилием отнял полотенце от лица, повёл плечами. Риммер, оказывается, разглядывал мой страшный синий шрам на боку.
Разумеется, спросил:
– Штыковое?
На что я, не вдаваясь в подробности, насупленными бровями показывая, что не настроен откровенничать, ответил:
– Австрийский тесак.
Риммер уважительно кивнул:
– Я в бою сегодня понял, что вы хаживали в рукопашные, господин штабс-капитан.
Во как! Чегой-то я, значит, стою. А жена меня уверяла всю дорогу, что человек из меня вышел пустой, изощренный вредитель семейный. Вроде колорадского жука. Хотя военные мои достижения, подвиги практически, былинные, очков в её глазах мне не добавили бы.
Эх, Андрей свет Батькович, а я мосинскую винтовку вчера впервые взял в руки. И под огнем окрестился тогда же. Хотя, понятное дело, я не парниковый огурец, бывал во многих передрягах, в том числе со стрельбой на поражение.
Со двора упомрачительно наносило съестным духом. В летней кухне под навесом дородная хозяйка с приданным ей в подмогу Кипарисовым готовили кулеш с салом. У меня потекли слюнки. И то – война войной, а обед – по распорядку.
Риммер, промытый до скрипа, свежий и ясноглазый, пошевелил ноздрями:
– От одного запаха опочить можно! Скорей бы, а то застроят.
Он как в лужу глядел. Офицеры скучковались вокруг кухни, нетерпеливо стучали котелками, заигрывали с хозяйкой, поручик Наплехович, зажмурясь, снимал пробу с дымившегося черпака, облитого жёлтой кашей, когда в ворота энергично зашёл полковник Знаменский. С сурово сведенными бровями. Придерживая шашку, он крутнулся на каблуке, как будто ожидая чего-то.
Через секунду я понял, чего ему не хватало.
Спохватившийся Климов истошно завопил:
– Га-аспада офицеры! Смирна-а!
Встрепенувшиеся господа офицеры приняли под козырьки. Те, что без фуражек оказались, вытянулись, взяв руки по швам. Обжегшийся горячим Наплехович уморительно сморщился, высунув кончик языка.
Из хаты выскочил Белов, пинком отшвырнув в сторону некстати попавшего под ноги, истошно заоравшего рыжего кота.
– Во с-сколько с-сказано было пос-строение? – полковник напирал на свистящие.
Демонстрируя неудовольствие. Хрустя за спиной пальцами. Не торопясь с командой «вольно».
– Виноват, господин полковник, – Белов не стал лезть в бутылку.
Неужто прошли отведенные Знаменским два часа на всё про всё?
– Винова-ат, – язвительно передразнил полковник, дернул тонкой верхней губой. – Распустили взвод! Один погоны сорвал, в скирду залез, другой как в воду канул! В первом бою двое дезертиров! Пятно на весь полк! Вашу мать.
