Сестра мне сказала: «Смелее, ну…»
И я заступил за черту…
Тогда впервые душа отстранилась от тела. Она взглянула с ужасом на тот змеиный клубок, что называлось когда-то брат и сестра…
И тяжелый вопрос повис, словно камень: «Разве такое возможно?»
И душно стало во всей вселенной… и пусто…
И никто не ответил…
Деревья, ночь, небо, луна… все молча смотрели…
И рассвет для меня стал иным…
Какая уж тут к черту любовь могла озарить мой путь?
13.
Я и сам для себя непосильная ноша,
А уж вы тяжелы и подавно.
А убил меня тот мальчишка с торчащими пшеничными волосами.
Он не мог меня не убить. Я всё сделал для этого.
- Пошли - сказал Димка.
- Куда? - спросил я.
- На «Черную речку»…
Догадка проклюнулась сквозь пьяную хмарь, сквозь зыбкую морось предутренних сумерек, тяжелого полусна, лиц чужих мне людей, ящиков с бутылками и прочей дребедени, чем бывают набиты ночные палатки…
Да светится Витрина Твоя во мраке веков!
Вяло и неохотно я подумал: вот и всё.
За тот вечер я вылил из себя все дерьмо, что культивировал все эти годы… Все свои порушенные надежды… всю неудавшуюся жизнь…
Сначала всё складывалось как будто неплохо.
Я решил твердо: Веру я заберу к себе. Малышка будет жить с нами… Я уже обещал сходить с ним в зоопарк. Он будет какать в мой детский горшок, который отыскал я в кладовке.
Накануне мы с Верой ходили в детский сад. Я всё там уладил. Она мне подыскивала работу…
"А почему, собственно, нет? - думал я. - Ты сам хозяин судьбы своей… Пора выбираться из этой помойки, из своего сумасшедшего текста, придуманного самим собой и никому не интересного… Пора жить простой жизнью. Пора, наконец, отдавать долги!"
И еще… Еще мне Вера сказала, что у нас скоро будет свой малыш!
Но зверь, живущий во мне, распорядился иначе.
…вначале было пиво… И было как будто весело… Приехал Димка - привез левый товар - несколько блоков сигарет с оптового рынка. Маленький секретный бизнес - разница от продажи клалась в карман… вернее пропивалась.
Какие-то люди приходили и уходили… А я всё вытаскивал деньги, как из прорвы и угощал… В палатке было так много выпивки!
А потом… потом наступил момент, когда кто-то шепнул мне из своих глубин и высот: «иди домой». Какой-то добрый ангел пытался вразумить меня… Но я не услышал… не захотел. Слишком тих и невнятен был голос… А в палатке оставалось еще так много выпивки!
Мы пили еще и еще, пока не наступил полный мрак.
Нет, до полного мрака была еще одна фраза… реальная и жестокая: «Никаких детей от тебя не будет. Никогда!». Тогда и наступил полный мрак.
Какой-то хоккеист лез с поцелуями…
- Я ж Капустин… Знаешь? Брат того самого! Я за сборную юниоров играл. А ты мужик четкий… Я вижу… Дай я тебя обниму, земеля…
Димка кемарил в углу… Вера бойко торговала…
От нее едва уловимо веяло предательством.
Я очнулся от звука собственного голоса… Как отвратителен он был! Я кашлял и плевался словами. Зверь сцеживал яд. Всё было наполнено им… Всё казалось мелким, ненужным… в прорехах! Жизнь, сшитая из ветоши, расползающаяся по швам… Мышиная любовь… игрушечное коварство… Всё… Всё! Всё не настоящее!!
И тогда я оскорбил их по-настоящему… вычурно и грязно.
Я сказал: «Профурсетка от бога и Чмо с большой буквы - идеальная пара!» и хмыкнул, довольный своей шутке.
Мне всё казалось, что я говорю в пустоту, что до них не доходит мой яд… Оказалось - доходит.
- Пошли, - сказал Димка.
Я, пошатываясь, встал.
Димка взял ломик, что валялся в углу.
"Зачем он здесь, - подумал я, - чего им открывать? Картонные ящики с шампанским или полиэтиленовые с пивом?"
(«Если на сцене валяется ломик, он обязательно что-нибудь проломит» - не Чехов).
Мы вышли.
Димка мне стал неинтересен… как, впрочем, и его благоверная.
Я повернулся к нему спиной… лицом к дому… Мне нужно было домой.
Я ничего не успел уже в этой жизни. Даже испугаться…
14.
У этой каменной красы
екает пылкое сердце мое.
- Так слушайте, слушайте ангелы, мою последнюю песнь о любви. Только вам, невинным и не виноватым, я пропою о ней… чье имя вам так нравится слышать.
А дальше я замолчу навсегда!
И если у вас, ангелы, найдутся какие-нибудь трубы, - трубите, милые, трубите, раздувая щеки и тараща глаза!.. Арфы, флейты, балалайки, барабаны - всё тащите сюда! Мы устроим настоящий концерт в память об этой священной суке!
Мы не будем скулить и плакать… Не для того мы собрались вместе. Мы будем веселиться! И пусть наш грохот и смех разбудят любого, даже самого распоследнего сухаря, надевшего непробиваемый панцирь! Пусть слышат все, какие гимны поются во славу ее!
И вдруг я услышу:
- А зачем их будить, маэстро? Да еще, извиняюсь, какими-то гимнами…
«Черт, - подумаю я, - это кто у нас тут такой любознательный… Что за ирония в сферах небесных? Здесь все должно струиться, колыхаться и петь самым возвышенным образом! А иначе - как?»
Кто-то нарочно сбивал меня с высокого стиля. Причем, этот кто-то явно не их поля ягодка.
Я оглядел сорванцов, сидящих передо мной…
Ну? И где эта «ягодка»? Сидят… все одинаковые, в белых одеждах. И улыбаются! И что самое удивительное, - по доброму улыбаются… Может, мне это почудилось?
