Когда, с идущей кругом от солнцепека, яркого света, цветочной пыльцы головой, я ввалился в мрачное помещение канцелярии и на папке с красным крестом увидел имя Корнелии Илларион, мне сначала подумалось, что я просто перегрелся на солнце. Но там же, на папке, красиво раскрашенный, стоял ее псевдоним; а красный крест, ярким пятном выделяющийся на обложке досье, свидетельствовал о том, что досье поступило к нам из лечебного учреждения «Колония Синистра».
Хотя я всегда считал себя человеком хладнокровным и сдержанным, меня охватило вдруг беспокойство. И, нарушив золотое правило, существующее в таких местах, я попробовал осторожно узнать у полковника Титуса Томойоаги, что ему известно. Как попала сюда эта женщина, кто она, что собой представляет?
— А, ничего не представляет, — бормотал он с сонным видом.
— От желтых она, они ее прислали, вроде как из любезности. А если она тебя так уж интересует, можешь с ней познакомиться, только сначала данные запиши.
Вот такие дела. «Колония Синистра» — место известное, лечебница для душевнобольных. Корпуса ее — это знают и те, кто там никогда не бывал — выкрашены в такой яркий желтый цвет, что светятся ночью. Желтыми у нас звали и тамошних санитаров, администраторов.
— И какие у тебя на нее планы? Ты уже знаешь, куда ее определить? — поинтересовался я.
— В общем, да. Полковник Кока Мавродин-Махмудия пожелала, чтобы эта баба попала прямо к медведям. Правда, она не то чтобы в очень хорошей форме… Ну ничего, док Олеинек сообразит, как с ней быть. Представь, она на разных языках говорит вперемешку, как дурная.
Вот значит как: Кока Мавродин решила направить Конни Иллафельд в медвежье хозяйство… На лице у меня наверняка отразилось, что мне это не совсем безразлично. Полковник Титус Томойоага даже добавил, вроде бы в утешение:
— Сам увидишь, так будет лучше. Док на всех языках запросто говорит, они как-нибудь найдут общий язык.
Конни Иллафельд, до того как ее отправили на лечение, жила в высокогорном селении Пунте Синистра; дом ее стоял в самой верхней точке деревни, недалеко от гребня, рядом с железнодорожной станцией. Собственно, это была не настоящая станция, а всего лишь разъезд, где от основной колеи отходила еще одна, запасная, чтобы поезда, вскарабкавшись с двух сторон хребта на вершину, могли постоять, отдыхая, набрать воду и переждать друг друга, в соответствии с расписанием. На северном склоне колея сразу исчезала в туннеле, который, втянув в себя поезд, еще не один час попыхивал клубами дыма. Недаром дом Конни Иллафельд, особенно с северной стороны, был покрыт копотью.
Итак, имя «Конни Иллафельд» было псевдонимом. Последняя представительница боярского рода Илларионов жила в одиночестве и занималась живописью по стеклу. На маленьких, умещающихся в кармане стеклянных пластинках она изображала эпизоды античной мифологии, жанровые сценки из давно минувших времен; работала она по заказам черновицких и львовских евреев, а как уж пересылала свои работы через границу, один Бог знает. Была она зрелой сорокалетней женщиной с зелеными глазами, белой кожей и густыми черными волосами.
Наверняка подъезжали к ней многие кавалеры: лесники, дорожники, проезжие охотники; но она, как видно, для кого-то себя берегла. Сторож при туннеле, который не спал никогда, божился, что у нее есть любовник, какой-то коммивояжер: каждую ночь он перебирается из Галиции через Тису и иногда навещает ее. Но это были, скорее всего, фантазии непроспавшегося человека: все знали, что берег реки, по которой проходит граница, весь опутан колючей проволокой. Впрочем, это не так уж было и важно: если у Конни Иллафельд и был тайный любовник, ему той весной дали полную отставку. Ведь именно той весной в ее жизни появилась настоящая любовь — Бела Бундашьян, мой приемный сын.
Поезд прибыл на станцию Пунте Синистра к вечеру. Бела Бундашьян, как был, без вещей, выскочил из вагона напиться: тут же, недалеко от рельсов, журчал чистый ключ. Когда он нагнулся к воде, одежда у него на спине задралась, ворот бушлата съехал на уши, так что он не слышал, как за спиной у него захрустели под шпалами камни; поезд стал тихо набирать ход. Путь отсюда в обе стороны шел под уклон, машинисты, трогаясь, лишь отпускали тормоз, дальше состав катился сам по себе. В тот день пассажирский поезд почему-то не стал дожидаться встречного. Словом, когда мой приемный сын распрямился, весело вытирая губы, он увидел лишь, как исчезают в туннеле последние вагоны.
Дальние пассажирские поезда проходили по этой ветке лишь раз в сутки, и если отставший пассажир намерен был попасть туда, куда ехал, у него был один выход: ждать следующего вечера.
