– Молот, я Красный два, запрашиваю огонь в опасной близости, повторяю – огонь в опасной близости, по маяку, как понял…
Роу сменил магазин в автомате… он не знал, сколько там осталось, но свежий при штурме не помешал бы. Сожрал болеутоляющее – у него было мгновенного действия, и он держал две таблетки в кармашке на перчатке, как его научил один из мастеров своего дела в учебном батальоне Полка.
С неба просверкнуло, и молнии ударили совсем рядом, взметнув бетон. Тридцать миллиметров или даже пятьдесят семь – на некоторых китайских самолетах именно пятьдесят семь – основной и единственный артиллерийский калибр. Несколько артиллерийских снарядов ударили совсем рядом, взметнув в воздух куски бетона и скрывавшихся за укрытиями боевиков. Поднялись тучи пыли, пылью накрыло их…
– Вперед!
Теперь Роу шел за русским, он едва не упал в свежую воронку от снаряда – та ощерилась оскалом рваной арматуры и только и ждала неосторожного. В пыли через очки ночного видения он увидел скомканную человеческую фигуру у воронки и машинально выпустил в нее две пули, потому что своим он быть не мог – не было тут своих. Потом он стукнулся плечом об обгрызенную пулями бетонную колонну и понял, что они заняли очередной рубеж – теперь это стена комплекса и вход в него. Русские меняли магазины, а он, чтобы подавить возможное сопротивление внутри, высадил остатки своего, дернул чеку гранаты.
– Граната!
Внутри просверкнуло, и русские – у них уже каким-то образом оказался тяжелый щит – двинулись внутрь штурмовой колонной…
Как я остался жив? Волей Аллаха, друзья мои. Волей Аллаха.
Как только я оказался обладателем бритвы, которую мне любезно оставил О’Брайен, передо мной встал выбор. Или вскрыться, потому что я прекрасно знал, что меня ждет, попади я в руки багдадских палачей, отрезание головы на камеру – еще детская забава. Или использовать то, что у меня есть, и драться.
И я выбрал второе. Хотя на этом пути мог потерпеть неудачу и снова оказаться перед перспективой отправки в Багдад – уже без бритвы.
Я не питал иллюзий – один я ничего не сделаю. Их тут только в здании несколько десятков как минимум, а в округе – целый город к их услугам. И, значит, даже если мне удастся добыть автомат, я все равно умру. Плевать. Я умру, но в последний раз внесу свой маленький и невидный вклад в Победу. В нашу Победу. Даже если мне удастся убить одного, счет будет равный. Двоих – уже в мою пользу. А больше – и того лучше. Чем больше я их убью, тем меньше сможет пойти в очередной джихад на север, на мою страну, тем меньше их будет убивать русских… да и просто нормальных людей, тем меньше будет детей, которые на вопрос, кем ты хочешь стать, с гордостью отвечают: «Шахидом на пути Аллаха». Они тоже должны нас бояться. Должны понимать, что мы не сдадимся, не покоримся. Что любой из нас готов умереть, но забрать с собой как можно больше врагов.
Мы их боимся. Боимся их дикости, их жестокости, их убежденности в правильности того, что они творят. Так пусть и они боятся нас.
Только так будет обеспечен мир. Равновесием. Равновесием страха…
И с этой мыслью я подобрал бритву и начал, разрезая в кровь пальцы (невлашные – так говорила моя бабушка, заставшая куда лучший и справедливый мир), резать толстую веревку, которой связали руки. И разрезал – но не до конца, оставил тоненькую нить. Потом подумал и разрезал полностью, потому что без свободных рук я не мог освободить путы на ногах. Разрезал и их, но не до конца. Облизал с пальцев кровь…
Моим планом было наброситься на них, когда они принесут мне еду, но жизнь решила, как всегда, по-своему…
Ближе к ночи началась стрельба. Сначала – одиночными, хлесткими выстрелами из окон, потом пошла настоящая лавина огня. Кто в кого – непонятно, но враг моего врага, мой друг, и мне надо было быть готовым изменить план. Поэтому… я рванул путы на ногах и занял позицию у закрытой двери. Пока есть возможность… – стал разминаться, делать гимнастику на руки. Все-таки затекло очень сильно, я был не в лучшей форме…
Загрохотала артиллерия… это были не гаубицы – но все же артиллерия, гулкие и частые разрывы. Это уже что-то новое.
Потом шарахнули по зданию, я прижимался к стене и потому почувствовал, как едва уловимо дрогнуло. Не знаю, что это было, но в моем положении все к лучшему…
Потом я услышал, как торопливо открывается дверь…
Боевик был один, и я держал бритву в зубах, а руки были свободны. Бить я не мог – не в том состоянии, – поэтому рванул на себя, перехватил. Бритвой резанул как мог и по чему мог, получилось то ли по плечу, то ли по шее. От боли боевик дернулся, и мне это дало возможность окончательно завершить дело, сломав ему шею.
Счет равный…
У него был автомат. Самый обычный, дешевый, скорее всего, китайский – на сленге контрактников их звали Усама – укороченный ствол, кое-как сваренный приклад, дешевое дерево и лак как соплями намазанный. Но Михаил Тимофеевич Калашников создал такое оружие, которое даже таким – будет стрелять.
Я сорвал с трупа дешевую разгрузку и накинул ее на себя. На бронежилет рассчитывать не приходилось. Магазин был полон.
