Возможно, что ты сейчас уже крупный директор, который наймет меня к себе на фабрику, в крайнем случае, в мальчики рассыльные? Ну ладно, уж там посмотрим.
Основное сейчас – приехать домой, ибо здесь собачья жизнь в буквальном смысле этого слова. Будь бы это еще другая страна! А эта, побери ее черт.
Ну, будь здорова, дорогая Катя, самые наилучшие сердечные пожелания. Не забывай меня, ибо я уже и так достаточно печален. Целую крепко и жму руку.
Твой…»[365]
Это была печальная и трагическая история любви, окончившаяся в лучших японских традициях: гибелью обоих возлюбленных. Но если Зорге действительно любил в середине 1930-х годов, а может быть, и до конца своей жизни, одну только Екатерину Максимову (что не мешало ему иметь близость со многими другими женщинами), то его точно любила не только Катя.
4 октября 1935 года Рихарду Зорге исполнилось 40 лет. Он вступил в довольно зрелый возраст, не имея ни семьи, ни детей, которых хотелось бы увидеть, ни дома, куда стремился бы вернуться. Возможно, именно поэтому так сильна оказалась его привязанность к Екатерине Максимовой. И когда Рихард узнал, что Катя беременна от него, он действительно искренне обрадовался, но… Тяжело переживая разлуку с Катей, Зорге – сильный, красивый, энергичный мужчина в расцвете лет – хотел жить и, даже искренне тоскуя, все еще желал получать от жизни всё. Тем более что находилось немало женщин, готовых быть рядом с ним.
Свой день рождения наш герой отправился праздновать, хотя и в одиночестве, но туда, где очень любили бывать его соотечественники – немцы. В пятом квартале района Гиндза существовал, как написали бы в современном путеводителе, «аутентичный германский ресторан» – «Рейнгольд» («Золото Рейна»). Хозяином его был Хельмут Кетель¸ бывший немецкий моряк, попавший в японский плен в Циндао во время Первой мировой войны, а после освобождения так и не вернувшийся на родину. Осев в Токио, он открыл в лучшем квартале города дорогой ресторан немецкой кухни, прославившийся не только импортируемым с его родины пивом, но и японскими официантками, переодетыми в немецкие платья, – такое сочетание привлекало и иностранцев, и японцев, а потому их в ресторане было примерно поровну. Впрочем, в «Рейнгольде» работали не только официантки. Часть девушек (все они носили немецкие псевдонимы) трудилась в качестве хостес – в японском понимании этого слова. Хостес не встречали клиента, но подсаживались к нему за столик и разговаривали с ним «за жизнь», все время подливая алкоголь. Японским мужчинам, чьи специфические отношения в семье не предполагали оживленного общения с женами, хостес были необходимы для снятия психологического стресса от работы (этот бизнес и сейчас процветает в Японии), и они с удовольствием болтали с молоденькими девицами с экзотическими «именами» и в красивых платьях. Чем дольше разговор – тем больше выпивалось алкоголя, теснее становилось общение и выше чаевые – зарплаты современные гейши не получали вовсе, что стимулировало их развивать качества «ресторанных психологов».
4 октября 1935 года в «Рейнгольд» пришел Зорге и занял место в глубине ресторана. К нему подошел хозяин – «папаша Кетель», как его здесь называли, заговорил, а потом подозвал одну из хостес, известную как «Агнес», приказав ей принести бутылку саке. Вот как она сама описала эту встречу:
«Я поставила перед клиентом заказанное им саке, притащила еще один стул, поставила его сбоку стола и села. Он, судя по всему, был немцем… Смуглолицый, с каштановыми вьющимися волосами. Выдающийся вперед лоб и высокий нос были такими мощными, что казалось, будто он сердится. Во взгляде голубых глаз читалась печаль, но одновременно ощущалась и большая сила. Рот его был крупным и выразительным, и все лицо казалось отважным и неустрашимым. Он был одет в серый пиджак и синий, без рисунка, галстук: просто и довольно скромно, а широкие плечи говорили о крепком телосложении. Он посмотрел на меня, улыбнулся и заказал шампанское. Папаша, посмеиваясь, обратился ко мне:
– Агнес, этому человеку сегодня исполняется сорок лет. У него сегодня день рождения.
Гость кивнул и ответил по-японски:
– Да, да, так и есть.
Мы открыли шампанское и выпили втроем за именинника. Гость наклонился и пристально посмотрел на меня:
– Вы Агнес?
– Да.
– А меня зовут Зорге.
Он протянул мне руку. И я, пожимая эту большую руку, даже несколько удивилась несоответствию его немного сурового лица и мягкого голоса. Голос был чуть хрипловатым, красивым, но определенно не тенор и не баритон. Однако то, как спокойно и уверенно он держал себя, как говорил, выдавало в нем человека глубоко интеллигентного. Даже голос в полной мере не передавал этой духовной глубины»[366].
