Расстались поздно. Семён Иванович, плохо спавший ночь, решил поутру, что за грехи супруга должна понести укоризну и Виолетта Яновна. А почему бы и нет? «Яблоня от яблони…» И пошёл разъяснять ей свою позицию по этому вопросу. А уж о том, как повернулся разговор, спросить надо Виолетту Яновну… И сейчас, перебирая в уме подробности разговора, Семён Иванович пришёл к выводу, что результат его социально уж точно справедлив! И на том Семён Иванович успокоил совесть и сам успокоился.
В полной темноте едва не проехали калитку, и не успели спешиться, как из разросшегося куста кинулся человек. Кисмет фыркнул и метнулся в сторону. Есаул среагировал молниеносно — успел натянуть повод и нанести мощный удар по голове напавшего. Тот рухнул навзничь и заголосил жалобно:
— Господин есаул, это же я, Павлуша!
— Мать твою! — рявкнул Фрол, с лязгом загоняя шашку в ножны. — Ты што творишь?! Ведь если б не есаул, я б тебя распластал надвое!
Ведя коней в поводу, пошли к дому, следом — Иван Заглобин, поддерживая спотыкающегося Павла.
Корф лежал в постели, подпёртый грудой пуховых подушек. Левая рука — на перевязи вокруг шеи. Увидев вошедших, виновато улыбнулся.
— Как рука? — сел на подставленный табурет Евгений Иванович.
Корф осторожно пошевелил пальцами.
— Всё будет хорошо! — успокоил его Зорич. — Кого брали-то, Исидор Игнатьевич? Астафьева, да?
— А что, в управлении деталей ещё не знают?
— Наверняка нет. Мне дежурный сказал лишь, что была стрельба и ты ранен. Мы все сразу — сюда.
— Если бы только стрельба! — возмутился Исидор Игнатьевич. — Он ещё одного моего ранил в плечо. Меня отпустили, а его положили в госпиталь.
— А кого это?
— Ты его знаешь. Никифоров, Агей.
— Надо же, такой опытный, — покачал головой есаул.
— Этот чертяка нас раскусил сразу и давай палить! С двух рук сразу! Он же ещё двух рябовских положил. Те пацаны, правда, по мобилизации.
— А что ж нас не взяли?
— Рябов не хотел делиться лаврами. Вот и опростоволосились!
— Да, Астафьев — это серьёзный мужик.
Есаул подумал: «Если бы не его делишки с Александром, я бы его тогда не отпустил».
Вокруг хнычущего Павла хлопотала Светлана Васильевна.
— Как ты, Павел? — повернулся к нему Зорич.
Светлана Васильевна отняла руку с пятаком от заплывшего, в пол-лица, глаза пострадавшего и уважительно заметила:
— Ну и рука у вас! Прямо Илья Муромец какой! Слава богу, по лбу получилось, а то мог всех зубов лишиться!
И назидательно сказала Павлу:
— Чо ноешь-то, слышал, что я сказала?! Ты ещё благодари Евгения Ивановича, что он тебя уродом не оставил, что легко отделался.
И, чтоб запомнилось наверняка, шлёпнула детину по затылку. Не зная, куда деться от такой похвалы, разом вспотевший Зорич счёл за лучшее раскланяться.
— Вот уж нет! — оставила Павла Светлана Васильевна. — Когда это от меня кто так просто уходил?! Раздеваться — и к столу! А ты, Павлуша, в погреб, сам знаешь за чем. Ничего, ничего, и с одним глазом не заблудишься!
Дружное пение тёплой компании долго разносилось по околотку. Пели и хором, и как придётся. В разноголосицу мужских басов подбадривающе, высоко врывался голос неутомимой Светланы Васильевны. Перепели всё: и русское донское, и братское черноморское. Увлечённый общим порывом есаул едва рискнул порадовать друзей парижским шансоном из репертуара Аннушки, уважающей всё французское, начал, да забуксовал в произношениях, в прононсах этих, смутился и притих. А вот Фрол Иванович — тот спел, даже не зная содержания, татарскую песенку из репертуара прабабушки Федьки Болдырева, друга детства, нехристя татарского. Хор затихал по одному. Продержавшийся дольше всех Фрол заметил наконец это и, решив, что один в поле не воин, поступил как все. К обеду каждый встал там, где пел. Опохмелились, чем бог послал, не закусывая — кусок в горло не лез, — и в дорогу, пожелав оставшимся всего наилучшего. Отъехали, пряча глаза друг от друга, но соблюдая ранжир: есаул, Фрол Иванович и замыкающим Иван Заглобин.
С полудня вчерашнего дня буйный ветер со стороны северных гор — предвестник осени — колобродил один по городу. Гнул деревья и с треском швырял на землю обломки их. Занудно гремел железом крыш, а натешась, срывал листы и носил по воздуху. Редкие прохожие, которых нужда выгоняла на улицы, спешили покинуть открытые места и, гонимые разыгравшейся стихией, укрыться под защитой стен. Усиливая сумятицу, суматошно неслись, обгоняя друг друга, по серому небу стаи грязно-фиолетовых туч, и где-то далеко в глубинах их раскатывались, затихая, отголоски грома. Сквозь рёв ветра, едва слышные, доносились долго безнадёжные гудки терпящего бедствие судна. Исчезли они лишь к вечеру, когда стих ветер и солнце золотым диском окунулось в бездны морские. В небе замерцали одна за другой робкие звёздочки, и мир божий объяла привычная тишина и покой.
