«У Александра неприятности. Запил. Несколько дней сидел взаперти в охотничьем домике. Никого не пускал. Я очень беспокоилась за него. Но всё, слава богу, обошлось. Как я поняла, он потерял большие деньги. Сейчас уже пришёл в себя, целыми днями возится с Димкой. Потеря его, судя по всему, не была трагической, сказал, что они прошлись по его самолюбию, но он покажет им кузькину мать. Он всё такой же, наш Александр. Говорит, как-нибудь напишет тебе, а пока пишешь ты (это он обо мне), передавай привет братишке. Что я и делаю. Уже вечер. Наш дом стоит на пригорке, внизу улица с редкими фонарями, вдоль — один к одному дома. Ещё ниже — россыпь огней.
Там набережная. Она никогда не спит. Дальше — море, но его уже не видно — чёрное пятно. Солнце село, и там, далеко, лишь бледный краешек неба. Когда меня грызёт тоска, милый, я сажусь у окна и долго-долго гляжу вниз, на набережную, где полно счастливых людей, но они, бедные, не знают об этом, а я завидую им очень. А когда начинаю мёрзнуть, я иду спать. Димка уже спит, как всегда, раскинувшись, я накрываю его, капаю капли для сна и пытаюсь уснуть долго и не могу. Мысли мои украли сон. Они всегда всё те же, грызут и мучают меня. Вспоминаю, как счастливы мы были тогда дома. Это Александр смутил нас. Я не говорю ему этого, не хочу обидеть его. Он любит Димку, да и нас тоже, ему здесь хорошо, он такой. А я всё чаще задаю себе вопрос: надолго ли ещё меня хватит здесь? Устав от бессонницы, брожу, как лунатик, по дому, на веранде сажусь на стул и гляжу в звёздное небо. Женя, милый, мне здесь так плохо без тебя. Может, нам вернуться к тебе, домой? Напиши скорее, сил нет терпеть. Крепко-крепко целую тебя, любимый мой!»
Есаул, дочитав, уронил письмо на колени и долго сидел, спрятав лицо в ладони.
Следующим утром, едва открыв дверь, с порога Корф проговорил радостно:
— Нашлась твоя потеря, есаул. И знаешь где? В столице! А там, не поверишь, угадай где?
— Во дворце, — глухо ответил Зорич. — Она и раньше была там своей, Исидор Игнатьевич.
Не ожидавший такой реакции Корф, нахмурив брови, прошёл к дивану, сел, по привычке положив ногу на ногу, замолчал, задумавшись.
— Послушай, Евгений Иванович, что с тобой? Я был уверен, что обрадую тебя. Не скрытничай. Письмо от Анны? Что-нибудь, не дай бог, с нею?
Есаул резко шагнул к дивану, сел рядом, достал из внутреннего кармана кителя небольшую фотографию и протянул её Корфу. Тот осторожно взял её, всмотрелся, полез в карман за очками.
— Хорош бутуз, хорош! Весь в тебя, Женька, ведь и ты был таким наверняка, и вырастет сорвиголовой! Весь в отца!
Налюбовавшись, вернул есаулу. Посидели молча.
— Не мне советы давать, — заговорил Корф, — да и смешно было бы их давать человеку, у которого нет детей, но я тебя по-мужски очень даже понимаю…
Положил руку на кисть Зорича и сжал её.
— Теперь о деле. Загоскин в конце дня собирает все службы и контрразведку. Я расскажу тебе, что знаю. Через два дня к нам в город прибывает его кузен. — Исидор Игнатьевич кивнул головой на портрет на стене. — Приказано обеспечить и всё такое. От нас — мои люди и казаки. Остановится в особняке Леонидова на Борисоглебской. Ты знаешь, где это?
Есаул молча кивнул головой.
— Все мечутся: и градоначальника, и гарнизонные Рябова. Не дай бог и бомбисты за ним приедут следом. Подготовь казаков ко всяким каверзам. Ну да не мне тебя учить!
Встал, пригладив волосы, пошёл к двери, обернувшись, сменил тон:
— Слушай, Евгений Иванович, давай ко мне вечерком, после Загоскина, а то сидишь дома один, как сыч. Сам знаешь, Светка будет рада тебя видеть, а Пашка — тот вообще на тебя молится, для него что ты — что Илья Муромец! Так как? Не откажи!
— Не откажу. Спасибо, Исидор Игнатьевич!
Обнялись и расстались до вечера.
Приведя в восторг загалдевшую, истомлённую ожиданием толпу зевак, чёрная громадина, плавно притормаживая, протянула вдоль перрона состав из нескольких вагонов и остановилась, устало пофыркивая клубами белого пара, заглушая вылетающие в голубое небо из латунных раструбов звуки марша лейб-гвардии Преображенского полка. Не медля, раскрылись двери последних вагонов, и наружу высыпалась суетливая толпа чернобородых молодцов в черкесках, и, оседлав поджарых длинноногих скакунов, растянулась цепочкой, и отсекла группу городской знати и самозабвенно дующих в трубы, гремящих тарелками и колотящих в барабаны гарнизонных музыкантов от толпы, патриотический порыв которой сдерживали и казаки.
