Встретились с Семёном Ивановичем у двери в конце дома. Есаул потянул ручку на себя, и резвый сыщик оказался первым в туалетной комнате. Большое из цветного стекла окно. Половина стены — туалетный столик. Над ним большое зеркало во всю его длину. В центре мраморного пола большая ванна. В правом от двери углу небольшой шкаф. Шалыгин открыл дверку. Пара халатов и ряд чего-то красивого и, должно быть, дорогого и интимного. Семён Иванович, наклонившись, потянул носом да так и застыл, должно быть, забывшись. Есаул, деликатно кашлянув, призвал его к действию. В гостиной они сели на синий бархат изогнутого диванчика и, вытянув ноги, смотрели по сторонам. Внимание сыщика привлекла громадная картина с двусмысленными сценами, детали которой Семён Иванович, не пряча интерес, вертя головой, изучал внимательно, стесняясь подойти ближе. А в общем-то, всё то же: та же дорогущая мебель, да только вместо шелков на стенах — сплошь гобелены. Очень понравилась Семёну Ивановичу разлапистая золочёная люстра, прилепившаяся к потолку в нише, прямо над их головами.
Сидели довольно долго молча, не делясь впечатлениями, оставив это на потом, до тех пор, пока Семён Иванович, подскочив, не выкрикнул непонятное Евгению Ивановичу:
— Господи, а где же Егор-то?
И метнулся к выходу. Евгений Иванович, не так суетно, поспешил за ним. Егора нашли у вытянутых в ряд дверей хозяйственных построек. Он сидел, скрючившись, на обрубке бревна, обхватив лысую голову растопыренными пальцами. Подойдя ближе, разглядели багровый кровоподтёк, едва прикрытый робкой растительностью.
— Егор, что с тобой? — задал коллеге интересный вопрос Семён Иванович.
Егор ответил неохотно и не сразу:
— Да хрен его знает. Как потолок на голову свалился.
Зорич, не желая мешать профессиональному разговору сыщиков, по запаху нашёл конюшню и вошёл внутрь через небольшую дверь в широких воротах. Серых в яблоках не было, а красивая карета стояла за стеной пустой.
Поддерживая Егора под руки, они довели его до автомобиля и посадили в него. Словоохотливый Грюнберг обрабатывал рану, говоря о том о сём, задал неудобный вопрос, и есаулу пришлось вкратце рассказать о том, что Анна с сыном во Франции, гостит, как сказал Евгений Иванович, смущаясь, у его брата и что там всё хорошо.
— И слава богу! — подхватил Грюнберг, врачуя. — А вот у нас, увы, совсем наоборот. Наши родственники и в Житомире, и в Москве все пишут одно: «Абрам, дорогой, тревожные слухи: не только бедные, но и плохие люди вышли на улицы». Пошли погромы, страшно сказать — даже убивают людей. Наши боятся даже выпускать детей из дома. Чем всё это кончится, боже мой, боже мой!
Попрощавшись с Абрамом Евгеньевичем, они разъехались по домам.
Узнав о произошедшем, Исидор Игнатьевич страшно разгневался и следующим за случившимся днём, собрав задействованных в деле Семёна Ивановича с коллегами, со сверкающими глазами на покрывшемся красными пятнами, бледном от ярости лице, шипя, как змей, долго и нудно внушал заскучавшим соратникам азбуку ремесла сыска. В редких паузах, подустав, пил воду из графина и сверлил глазами собравшихся. Зорич оказался как бы не несущим ответственность за прокол профессионалов, а потому с лёгким сердцем, слушая, набирался опыта.
— Значит, так! — резюмировал Корф, стукнув кулаком по столешнице. — Впредь за подобное буду карать без жалости!
А мог бы и не говорить — всё управление знало, что он и мухи не обидит, а потому покинули кабинет неогорчёнными, получив задание до конца текущей недели, и дружно, едва не хором, пожелали всего хорошего шефу, который ласково смотрел на них, укоряя себя за несдержанность.
Евгений Иванович, закусив губу, распечатал письмо. На стол упала фотография. Димка, показалось, смотрел укоризненно, обхватив за шею прижавшегося к нему Малыша. Анна писала:
«Здравствуй, любимый, здравствуй, самый дорогой мой человек! Только здесь я поняла, какую ошибку совершила, оставив тебя. Тоскливо мне здесь, и Франция никогда не заменит мне Россию. Здесь тихо, сонно даже. Познакомил меня Александр с двумя семьями из России. Одна — пожилая чета из Петербурга. Он профессор-лингвист. Лечится здешним теплом от туберкулёза. Здесь они уже несколько лет, а дети их дома, в столице. При встрече вечерами в их уютном доме он читает вслух европейские газеты. Боже мой! Несчастная Россия! Забастовки, погромы, баррикады. Прихожу домой, долго не могу уснуть. Женя, милый, ты сильный, надёжный. Нет здесь мне без тебя ни уверенности, ни покоя».
Зоричу стало жарко, не отрывая глаз от письма, прошёл к креслу, читая дальше:
«Одна радость здесь у меня — наш Димка. Знал бы ты, какой он проказник! Думаю иногда, как долго он будет помнить тебя, и отгоняю эти мысли. Разлука не должна быть долгой, любимый. Не наказывай меня, я не вынесу такого».
Есаул достал из кармана платок, вытер вспотевшее лицо, шею. Зацепил пальцем ворот сорочки, дёрнул. Пуговица отлетела куда-то. Не сразу найдя место в письме, начал читать дальше:
