— Кто еще из парней демобилизовался? — спросил Иль-топ.
— Кроме тебя, еще Дугар, Халзана-заики сын. Тоже танкист. В Белоруссии служил.
— Дугар? И на трактор сел?
— Новенький ему дали…
— Увижу его?
— В Дом культуры придешь — всех увидишь. Теперь, как вечер, все там собираемся.
Ильтон замялся, в голосе его были смущение и неуверенность:
— Дулан там заправляет, да?
Болот, помолчав, подтвердил:
— Она.
И, по-прежнему смущаясь, Ильтон опять спросил:
— А как она? Отец чего-то писал мне…
Болот, насупившись, сказал:
— У тебя отец — он напишет!.. А Дулан — серьезная девушка. Самостоятельная.
Три дня правдами и неправдами уламывал Баша сына, требуя, чтоб тот вместе с ним поехал в город — «к нужным людям». Тот отвечал односложно:
— Это не по мне, баабай.
Баша, выходя из себя, начинал кричать — и сын тогда уходил на улицу.
А прошлую ночь Ильтон вернулся домой со вторыми петухами и поджидавшему его на пороге летнего домика отцу рассерженно сказал:
— Или вы никогда молодым не были? Что караулите? Дом ведь не казарма, я не в самоволке!..
— Ничего ты, дырявая голова, не понимаешь, ничему тебя армия не выучила, — ответил разозлившийся вконец Баша и пошел спать.
Но до сна ли ему было? Мысли — тяжелые, как жернова — ворочались в его голове, не давали покоя. Хотел он счастья единственному сыну, такого, как сам его представлял, — и спокойствие могло прийти только с сыновьим полным послушанием… Что ж, решил Баша, если Ильтон по наивности дальше своего носа пока не видит — ему, отцу, следует разрубить ненужный, вредный, ненавистный узел. С маху!
И ранехонько, когда густой и белый, как молоко, туман застилал улицы Халюты, — Баша заявился к Ермоону.
Кузнец собирался, видно, на работу — в прожженной спецовке и таких же, в подпалинах от огня, брезентовых штанах топтался в палисаднике. И сразу смекнул он, что Баша пришел не по доброму делу: глаза у шофера были как у рассерженного кабана… Не глаза — буравчики!
Не поздоровавшись, Баша с ходу, что называется, выпалил:
— Твоя дочь не для моего сына! Пусть не увивается за ним. Ясно?
Ермоону смешно стало:
— Зачем ко мне-то с этим? Ты, дорогой сосед, с сыном говори.
— Я тебе говорю!
— И напрасно. — Ермоон легонько похлопал Башу по плечу. — Любовь молодых — она нам с тобой не подвластна… Старикам тут негоже вмешиваться. Затеем костер — черное пепелище останется. Бедой кончится.
— Во́т на эту любовь! — Баша отступил на шаг и смачно плюнул. — Дочь твоя не переступит моего порога… Не хватало нам белоручек, вертихвосток!
— Не ори, сосед, всех вокруг разбудишь, — сурово сказал Ермоон. — Повторяю тебе: не ко мне с этим… Твой сын — взрослый уже человек, с ним договаривайся… по-семейному!
— А твоя дочь, знаешь…
— Замолчи, сосед, нехорошо ты ведешь себя, — и Ермоон, ухватив Башу за руку, потащил его к калитке. — Уходи.
Баша тщетно пытался высвободиться, его рука и плечо под железной пятерней кузнеца сразу онемели, боль ударила в затылок… Он согнулся — и не шел рядом с кузнецом, а жалко семенил, опасливо ловя взгляд Ермоона. А тот, подтащив его к калитке, слегка, казалось, подтолкнул на дорогу, но Баша вылетел на нее, как пробка из бутылки, — чуть лбом не врезался в телеграфный столб, еле на ногах устоял.
А Ермоон невозмутимо направился в сторону кузницы…
И когда его уже не стало видно, Баша, пришедший в себя, с дрожью в голосе — от перенесенного испуга и ярости — заорал что было мочи.
— Погоди, колодезный журавль, погоди, чушка чугунная! Изничтожу, с корня сведу… На мое богатство позарились, нищеброды! Вот вам…
Самые омерзительные слова слетели с толстых губ его.
И вязли они в тумане…
Побежал он домой; там, влетев в спальню, сорвал одеяло с Ильтона:
— Вставай!
Тот рывком, словно по воинской команде «Тревога!», соскочил с кровати, ошалелыми со сна глазами уставился на отца:
— Что случилось?
— Едем. Собирайся!
— В город, что ли? Снова-заново… Ничего я там не потерял, в городе вашем…
— Ах, та-ак?..
Баша хотел ударить Ильтона по щеке, руку уже занес, но столкнулся со взглядом сына — твердым, непреклонным и снисходительным в то же время. Сын — в майке, трусах — был черен от загара, мускулист, крутоплеч, и Баша опустил поднятую руку… Улыбнулся заискивающе:
— Поедем, сынок.
Ильтон не ответил на улыбку улыбкой, как хотелось того Баше.
И в словах сына был холодок:
— Раз и навсегда, баабай, давайте кончим с этим… Выбрал я себе дорогу. Сегодня вот пойду в контору — просить трактор. Вы против — уйду из дома тогда. Чтобы у вас настроение не портилось из-за меня… Ничего не возьму — в своем солдатском уйду!
— Что-о?
— Поймите меня, баабай, но в любом случае будет так…
— Она, это она! — завопил Баша, топая ногами, так что через стенку, на кухне, задребезжала посуда. — Не девка — ведьма! Околдовала! И какая нечистая сила занесла ее обратно в улус?! Опомнись, сын, о тебе ведь забочусь! Других девок, что ли, нет? В ряд ставь — не пересчитаешь, сколько этого товара!..
— Не кричите, баабай…
