Когда закатное солнце достигло зубчатых вершин хребта, дойка подходила уже к концу — в сопровождении Халзана появился в загоне сам председатель, Мэтэп Урбанович. Халзан, ежеминутно забегая вперед, жестикулируя, что-то объяснял председателю — рассказывал, вероятно, о работе, — и тот, одобряя, кивал головой.
Мэтэп Урбанович, громко поздоровавшись с доярками, сказал, что он очень доволен их показателями, пообещал премии, если, мол, в ближайшую неделю они еще на два-три литра повысят надои от каждой коровы: трава-то на пастбищах отличная, стаду дается подкормка из концентратов, пастухи стараются… все условия, короче!..
Тут, высказавшись, председатель с изумлением увидел в дальнем углу загона кузнеца, который невозмутимо доил корову.
— Вот это кино! — развел он руками. — Да ты, Ермоон, всех колхозных коров перекалечишь! Понимаю: жене нужно помогать… Но только где? Корова — на трактор, не автомобиль, не сенокосилка: завертел, завинтил, приварил — и готово! У коровы те же чувства, настроения… Как бы… того!..
— Чего «того»? — вставая из-под коровы с подойником, полным пенящегося молока, заинтересованно спросил Ермоон.
— Вымя молочницам попортишь — вот чего! — в голосе Мэтэпа Урбановича послышались металлические нотки. — А помимо всего, дорогой, ты нам этаким манером портрет передовика портишь… Да-да! Шарлуу, жена твоя, одна из лучших доярок. Везде, всегда отмечаем ее заслуги. А выясняется — и ты сбоку! Зачем это?
— Ч-чего бы и не помочь, — встрял Халзан. — Жену жалеет…
— Я понимаю, — кивнул Мэтэп Урбанович. — Но все-таки не надо этого. Чтоб больше не было!
Ермоон, передав ведро Шарлуу, которая выдоила последнюю из группы закрепленных за нею коров и тоже подошла к мужчинам, прислушиваясь, — махнул ей рукой: ступай, отнеси молоко… Сам же глянул на председателя, слегка наклонив голову — сверху вниз, и насмешка прозвучала в его словах:
— От титек отрываете?
— Порядок должен быть, Ермоон.
— Согласен, председатель. А вы что ж думаете — мне очень хочется под коровами сидеть?
— Не сиди тогда.
— И Шарлуу не придет. И она, и некоторые другие тут… для вас это не новость… хоть завтра на пенсию могут оформляться. А жена за свою жизнь столько доила — по ночам спать не может, потому что руки у нее ломят, пальцы болят. Как же не помочь? Вы замену-то не нашли еще…
Вот тебе и неразговорчивый кузнец! Мэтэп Урбанович даже растерялся: чего уж не ожидал от молчуна — так этого… возражений! И пошел он на попятную (подумав: «Да черт с тобой, мне холодно, что ли, от этого, хоть ночуй тут!..»), сказал с натянутой улыбкой:
— Где ее, замену, сыщешь? Доярки с неба не падают… Пока не запустим комплекс с машинным доением — придется потерпеть…
— Короче, бабушка надвое сказала: то ли будет, то ли нет, — с прежней насмешливой интонацией проговорил кузнец. — Уже пробовали с этой, механической дойкой… И тут вот, на летнике, хотите повторить, аппаратуру завезли. Но не пойдет!
— Пойдет!
— Возможно… Но тогда давайте отставку моей Шарлуу. И Шабшар, и Дуулге, и почти всем здесь… Они привыкли доить вручную, они к старинке приучены, они механизмов боятся… Вот почему не пойдет! И коровы должны привыкать к аппаратам с самого начала, с раздоя…
— Пессимист ты, Ермоон…
— Кто?
— Из неверящих.
— Почему ж! Хоть кувалдой всю жизнь машу, но в технику верю. А как без нее в нынешней жизни? Никуда! Ни в космос, ни в райцентр… И машинное доение — хорошо. Только молодых надо ставить на это. Таких вот, как она, Амархан… Грамотных.
Кузнец показал в ту сторону, где алела за коровьими спинами косынка Амархан.
— Будем, Ермоон, стараться… Подсказал!
— А правда ли, что из школы весь класс остается в колхозе?
— По своему сыну знаю — остаются. Надолго ли только!
Кузнец почесал затылок, словно раздумывая, как лучше сказать, — и в словах его была убежденность:
— Как приветим — так и получим от них. Враз каждому дело в руки нужно дать, чтобы понимал: без него не обойдутся, и это, доверенное дело, не оставишь. Ответственность — вот что человека на месте держит… И, конечно, крепко учить молодых делу. Наш партийный секретарь на прошлом собрании об этом же, помню, говорил. Молодец, видит он линию!
— Во! — принужденно засмеялся, маскируя глухое раздражение, Мэтэп Урбанович. — Во, обнаружилось, откуда ветер дует!
— У меня своя голова есть… Какая-никакая, а голова, — Ермоон смахивал капли пота со лба: взопрел — при таком долгом и важном разговоре! Но не отступал: — А нас ежели взять, Мэтэп Урбанович? Секретарь — он молодой, шустрый, он горячо за все хватается, не обленился — не успел. А мы о вами в годах. Не так ли?
— А это, Ермоон, слыхал: старый конь борозды не портит!
