Как пахнет свежее сено! Упадешь в него, дышишь — не надышишься, и земля под тобой покачивается, плывет, кружится…
Дулмадай помнит: так было прошлым летом, когда отец брал ее на сенокос, в луга.
Не спится девочке. Только забрезжил свет в окнах — выскользнула из-под одеяла, схватила краюшку хлеба; стараясь не разбудить отца с матерью, выскочила наружу. Полкраюшки — недремлющему Барсу, чтоб не лаял, цепью не гремел.
Как далеко от их дома до конного двора! Добежала — а ребята со всего улуса уже здесь. Праздник же сегодня — сенокос! Обступили бригадира:
— Я Пегашку возьму, ладно?
— А мне Гнедка, дядя Булад!
— На волокуше хочу…
— Конные грабли!
Булад Харинаевич руку поднял.
— Ай, молодцы какие, сами дело себе ищете! Посмотрим, посмотрим, кто из вас на что годится… Дедушка Балдан, распределяй им коней!
Старый конюх с трубкой в зубах невозмутимо сидит на пороге шорной.
Ребята разом повернулись к нему.
А он погрозил им скрюченным пальцем:
— Однако шкуру спущу с того, кто запалит мне коня!
— Что вы, дедушка!
— Мы знаем…
— Не впервой!
Дулмадай, самая низенькая из всех, никак не может пробиться через плотное ребячье кольцо поближе к бригадиру — и он ее не замечает. Девочка даже на ветлу залезла, выше всех оказалась — все равно так никто и не посмотрел на нее.
Мальчишки разобрали коней — лишь одна она, Дулмадай, осталась ни с чем, сама по себе. И все из-за того, что девчонка, да к тому ж росточком не вышла: ей десять, а на вид, говорят, не больше семи-восьми… Вот Гарма, ровесник, в одном классе сидят, а чуть не на две головы выше ее! Гарцует на гнедом мерине, пыжится, воображает, поди, какой он лихой наездник. Дулмадай с досадой отвернулась. Невольные слезы набежали на глаза.
Гарма вдруг крикнул ей:
— Эй, что сопли развесила, маменькина дочка?
Она даже не взглянула в его сторону: соскочила с ветлы, робко подошла к одинокому теперь бригадиру, который затягивал подпругу на рыжем жеребце.
— А я что буду делать? — жалобно спросила она.
— Дочка Мархая? — наконец и на нее смотрит бригадир. — Подрасти чуток!
