— Да нам, что ли? Сыновья… дочери… внуки…
— В городе ж они!
— Именно так, Шабшар. Для них и держим…
— Вы их лучше сюда бы позвали, в колхоз. Вон мой Болот днем пахал и в ночь пахать остался. Нам с ним с одной коровой некогда управиться! Может, мне сына тоже в город отослать? Располземся из своей Халюты, как тараканы…
— Твоя правда, Шабшар, — удрученно качал седой головой дед Зура. — Так… так…
Будто и не был он минутами раньше болтливо-веселым, таким, каким привыкли всегда видеть его земляки.
Шабшар ушла из Дома культуры, а старик тихо сидел на диванчике — со своими думами. «Дети, — размышлял он, — а часто ли вижу их? Приедут ли помочь хотя бы сено заготовить? У них свои дела, дела, дела, а ты хоть загнись — не скажут: отдохни, отец, откажись от лишней коровы, неприятности могут быть… Мясо давай, сметану пошли, масло привези… Там двое внуков, там один, там четверо. Жалко опять же их. Если не дедушка родной — кто им все свеженькое привезет? Что ж не побаловать их, пока возможность есть. А что дети на стороне, подались из колхоза — так это давно было, когда жили тут, на селе, совсем по-другому. Не сравнить, как жили. Веры в близкие хорошие перемены не было. Кто мог — тот поскорее и выталкивал своих ребят в город. Авось зацепятся там, копеечка в кармане у них бренчать будет… Кто же враг своим детям? А назад уже не повернуть. Те ветки давно с дерева срублены, у них там, вдали, свои побеги. Но вот вторую корову надо по осени продать… Хватит!»
Неустанно гремела радиола, и вырывались из зала, где неистово танцевала молодежь, сюда, в фойе, душные клубы теплого воздуха… Сновали парни-курильщики: на улицу — и опять в гущу танцующих. Больше было школьников с восьмого по десятый классы. Кто знает, как сложится их судьба завтра, а сегодня они — халютинцы, и в этот весенний вечер было им в своей Халюте хорошо!
Заика Халзан, пребывающий ныне в должности техника-осеменатора, раньше работал табунщиком, с малолетства был при лошадях — и лучшего для себя занятия не знал. До старости бы оставался табунщиком, но вышло так, что год от года в колхозе сокращали и сокращали конепоголовье — и несколько лет назад колхозный табун, как таковой, перестал существовать. Остались лишь кони при фермах да те еще, что были закреплены за пастухами, возчиками да бригадным фельдшером. Можно было бы согласиться с утверждениями некоторых, что машины и тракторы навсегда теперь вытеснили лошадей, но Халзан оставался при своем мнении: при разумном хозяине конь никогда не будет дармоедом, в десять раз оправдает он уход за ним и корм! Дело ли — тяжелый трактор гонять на дальний телятник с тремя мешками отрубей? И назад он, сжигая дорогое горючее, порожняком прет… Вот они, холостые пробеги, о которых впервые на последнем партийном собрании вслух было сказано! Или другой пример: на колхозном ЗИЛе везут с десяток горбылей — подлатать кухню-времянку, а туда, к летнему лагерю животноводов, после затяжных дождей на машине трудно пробиться, и вязнет она в грязи, ждет, когда трактор пришлют, вытащит он ее… А какой-нибудь дед Зура — сторонкой, лужком — без хлопот, без того, чтобы трактор рвал буфер у ЗИЛа, спокойно привез бы эти паршивые дощечки к нужному месту. На лошадке, разумеется!
Халзан при всяком удобном случае всюду об этом говорил — про то, как несправедливо в колхозе отнеслись к коню, и не было для него темы любимее и больнее. Но, правда, когда сильно заикаешься — не очень-то тебя слушать будут, и не потому ли всегда спокойнее чувствовал он себя при табуне, чем в общении с людьми… Для коней он заикой не был!
Из табунщиков перевели его в скотники-пастухи, и на этом месте Халзан работал старательно, не жалея ни времени, ни сил, потому-то — когда появилась необходимость послать толкового человека на курсы осеменаторов — выбор пал на него.
Так стал Халзан состоять на постоянной должности — при обязанностях ответственных и деликатного свойства.
Изменилось ли в нем что с той поры, когда вынужденно был он отлучен от табуна, стал жить не в седле, как до этого, а подобно всем другим — с утра отправляясь на работу, перед вечером уходя с нее опять домой?
Что-то изменилось…
Многое он увидел будто бы ближе, отчетливее — и уже не гасли искорки жадного любопытства в глазах: вот, оказывается, как живете?! Стал попивать. Не то чтоб сильно и часто, однако теперь можно было увидеть его захмелевшим. «Раскушал», — добродушно посмеивались халютинцы.
И уж что было совсем удивительным: при своей всегдашней любви к коням, имевший закрепленного за ним жеребчика, всегда разъезжавший на нем, — решил Халзан обзавестись собственным легковым автомобилем. То ли потому, что сейчас едва ли не в каждой третьей халютинской семье хотели иметь свои «Жигули» или «Москвича», сделалось это из-за хороших заработков доступным, и он, Халзан, не желал отставать от других; то ли таился в нем свой, особый интерес к автомобилю: а ну-ка впрямь мотор лучше, надежнее лошади, самому бы проверить, убедиться!
Так ли, нет, но записался он в очередь на приобретение легковой автомашины…
