Зов Ктулху полностью

И оно появилось… Оно едва появилось, как я отвернулся и бросился вверх по темной лестнице за моей спиной, буквально взлетая по ступеням, чтобы попасть туда, куда меня вели не зрение и не логика, а, верно, направлял сам мир видений. Наверняка это было видение, иначе я не лежал бы на рассвете живой на песке Гизы перед усмехавшимся и сверкавшим в лучах солнца Великим сфинксом.

Великий сфинкс! Бог!.. Именно этот вопрос я задавал себе солнечным утром перед тем, как… Какую огромную и страшную тварь изображал сфинкс поначалу? Будь проклято видение, реальное или нереальное, которое показало мне самый страшный кошмар – неведомого бога мертвых, в немыслимой глубине предвкушающего удовольствие от еды, принесенной ему бездушными тварями, которых не должно быть. Пятиголовое чудовище появилось… пятиголовое чудовище величиной с гиппопотама… пятиголовое чудовище… и тот, у кого оно всего лишь передняя лапа…

Но я выжил, и я знаю, что это было видение.

Я встретился с ним в бессонную ночь, когда, боясь за свою душу и разум, в отчаянии брел по улице. Мой приезд в Нью-Йорк оказался ошибкой. Ища что-нибудь любопытное и воодушевляющее в бесконечных лабиринтах древних улочек, которые крутились между одними забытыми дворами, площадями и гаванями и другими забытыми дворами, площадями и гаванями, а также в циклопических современных башнях, встающих, наподобие вавилонской, черными тенями под убывающей луной, я нашел лишь страх и угнетенное состояние духа, которое угрожало завладеть мной, парализовать меня и уничтожить.

Разочарование нарастало постепенно. В первый раз я увидел город в сумерках с моста, и он показался мне сказочно великолепным со всеми своими пиками и пирамидами, похожими на нежные цветы, поднимающиеся над фиолетовым туманом, чтобы поиграть с огненными облаками и первыми вечерними звездами. Потом он принялся зажигать одно окно за другим над мерцающей морской водой, на которой покачивались и скользили фонари и басовитые гудки создавали причудливую гармонию, и сам стал звездным сводом мечты, навевающим воспоминания о сказочной мелодии, и таким же чудом, как Каркассон, Самарканд и Эльдорадо и все остальные величайшие и полулегендарные города. Вскоре остались позади дорогие моему сердцу древние улочки, узкие, вертлявые, застроенные домами из красного кирпича в георгианском стиле с маленьким слуховым окошком над парадным входом с колоннами, которые сверху посматривали на золотившиеся портшезы и деревянные кареты, и едва меня озарило это желанное видение, как я подумал, что наконец-то обрел богатства, которые со временем сделают из меня поэта.

Однако успеху и счастью не суждено было одарить меня собою. В ослепительном дневном свете бесконечные каменные подъемы, которым луна придавала колдовское очарование, стали убогими и нелепыми, а люди, толпами сновавшие по улицам-желобам, казались мне толстыми смуглыми незнакомцами с замкнутыми лицами и узкими глазами, злобными чужаками без мечтаний и родства с окружающим их пейзажем, не имеющими ничего общего с голубоглазым мужем давних времен, который в душе любил зеленые лужайки и пирамидальные крыши белых новоанглийских деревень.

Итак, вместо поэмы, о которой я мечтал, у меня была лишь внушающая дрожь чернота и невыразимое одиночество, и я наконец понял страшную правду, о которой до меня никто даже помыслить не смел, – непроизносимую тайну тайн. Я понял, что этот город из камня и шума не является естественным продолжением старого Нью-Йорка, как Лондон – старого Лондона или Париж – старого Парижа, и что на самом деле он мертвый, а его распростертое тело плохо забальзамировано и кишит странными живыми существами, которые не имеют ничего общего с теми, что населяли его при жизни. Сделав это открытие, я потерял сон, правда, потерянный покой отчасти возвратился ко мне, стоило мне понемногу выработать в себе привычку днем держаться подальше от улиц и выходить только по вечерам, когда темнота возвращает обратно то немногое из прошлого, что еще, подобно привидению, бродит поблизости, и старые белые двери домов вспоминают дюжих молодцев, входивших в них. Ощутив некоторое облегчение, я даже написал несколько стихотворений и все еще удерживался от возвращения домой, считая, что еще не потерпел поражения, которое только и могло заставить меня позорно уползти обратно.