Мы никого не встретили по пути, и, по мере того как время шло, освещенных окон становилось все меньше и меньше. Уличные фонари были керосиновыми и старинной ромбовидной формы. Позднее я заметил несколько фонарей со свечами, и в конце концов, одолев страшный неосвещенный двор, где мой провожатый в полной темноте направлял меня рукой в перчатке к узкой деревянной калитке в высокой стене, мы вышли на аллею, освещенную фонарями, поставленными перед каждым седьмым домом, и это были настоящие фонари в колониальном стиле с коническим верхом и дырками на каждой стороне. Аллея круто шла вверх – круче, нежели я мог предположить в этой части Нью-Йорка, – и в верхней части упиралась в увитую плющом ограду частного владения, за которой я рассмотрел светлый купол и верхушки деревьев, покачивавшихся на фоне бледного неба. Мой проводник достал тяжелый ключ и открыл низкую арочную калитку из почерневшего дуба с вбитыми в него гвоздями. Показывая мне дорогу, он шагал в темноте по, насколько я понял, гравийной дорожке, приведшей нас к каменной лестнице и к двери в дом, которую он отпер и распахнул передо мной.
Мы вошли, и мне сразу же стало дурно от повеявшего на нас запаха плесени, скопившейся здесь за несколько веков нездорового гниения. Мой хозяин, по-видимому, ничего не заметил, а я из чувства приличия промолчал, когда он повел меня по винтовой лестнице, потом по коридору и в комнату, заперев, как я слышал, за нами дверь. Потом я увидел, как он задергивает шторы на трех маленьких окошках, ясно различимых на фоне светлеющего неба, идет к камину, ударяет кремнем об огниво, зажигает две свечи на канделябре для двенадцати свечей и делает жест, требующий от меня молчания.
В полумраке я разглядел просторную и отлично меблированную библиотеку примерно первой четверти восемнадцатого столетия с великолепными дверными фронтонами, прекрасным дорическим карнизом и чудесным резным камином, заканчивавшимся наверху урной с завитками. Над переполненными книжными полками на одинаковом расстоянии друг от друга висели на стенах отличные фамильные портреты, потемневшие, таинственные и имевшие явное сходство с человеком, который жестом пригласил меня сесть в кресло возле изящного стола в стиле чиппендейл. Прежде чем устроиться напротив меня, мой хозяин помешкал, словно чем-то смущенный, но потом медленно стянул с себя перчатки, широкополую шляпу, плащ и театрально застыл, с головы до ног облаченный в костюм времен короля Георга – парик, кружева, бриджи, шелковые чулки и туфли с пряжками, которых я раньше не заметил. Не спеша опустившись в кресло с гнутой спинкой, он принялся внимательно меня разглядывать.
Без шляпы он показался мне очень старым, хотя прежде это не так бросалось в глаза, и я подумал, уж не стала ли причиной моего смятения не осознанная мною печать его уникального долгожития. Когда он наконец заговорил, его тихий, как будто пустой, тщательно смодулированный голос то и дело начинал дрожать, а я время от времени испытывал большие трудности в понимании его речей, в которые вслушивался с изумлением и почти нескрываемым страхом, возраставшими с каждым мгновением.
– Сэр, вы видите перед собой, – заявил мой хозяин, – человека с эксцентричными привычками, которому нет нужды извиняться за свой костюм перед гостем с вашим умом и вашими наклонностями. Подвергая сомнению лучшие времена, я не решился их принять, даже их платье и привычки, что не может никого обидеть, если не вести себя бесцеремонно. Мне очень повезло сохранить за собой городское гнездо моих предков, хотя бы поглощенное двумя городами, сначала Гринвичем, который начал строиться тут после 1800 года, а потом Нью-Йорком, соединившимся с ним около 1835 года. У моей семьи было много причин держаться за свой дом, и я остался верен моим обязательствам перед предками. Сквайр, которому дом достался в 1768 году, изучал кое-какие искусства и сделал кое-какие открытия, связанные именно с этим местом и требующие строгого присмотра. Некоторые любопытные вещи я намерен показать вам, однако буду требовать от вас соблюдения тайны. Надеюсь, меня не подвело мое знание людей и я не ошибся в вашем стремлении узнать нечто новое и в вашем умении молчать.
Он помедлил, и я кивнул ему. Я уже говорил, что боялся, и все же для моей души не было ничего ужаснее, чем реальная дневная жизнь Нью-Йорка. Будь этот человек безвредным чудаком или владетелем опасной тайны, я все равно последовал бы за ним, желая удовлетворить мою жажду чуда, что бы он ни пожелал мне предложить. Я слушал его.
