Где тропическое солнце выжигает черный узор на человеческих смуглых телах.
Где звучат ритмы барабанов.
Где ром – кубинская водка, и сахарный тростник.
Где…
– Уснул?! Одевайся! – Мари прикрикнула с совершенно отцовскими интонациями. – Чтобы через пятнадцать минут…
Синюгин очнулся. Вернулся с Кубы, где шел по песку и смотрел, как океанские волны накатывают на берег, а перед ним ложились на песчаную поверхность тени кокосовых пальм.
– Э… зачем? – поинтересовался он.
– Сегодня вечером ты будешь моим кавалером, – сказала Мари (Маринелла… лла… лла).
Наверное, на лице Синюгина отразилось что-то, лучше описывающее его мнение, чем он мог бы выразить словами.
– Дурак! – сказала пигалица. Большой рот дернулся. Прежде чем Синюгин успел что-то ответить, она повернулась и исчезла за дверью. Легкие шаги процокали куда-то в глубь огромной квартиры. Синюгин повертел головой – воротник нового кителя показался твердым и острым, как край бронелюка. Да уж, поговорили. Нет, Синюга, не разевай роток… или что-то подобное.
Надо бы догнать пигалицу и извиниться. Синюгин почесал затылок. Черт, что я здесь делаю вообще? Я должен быть на Кубе, где в горах партизаны поют песни о свободе. Среди книг в библиотеке генерала Каленова была та, на испанском, с дарственной надписью. Синюгин учил испанский – по самоучителю и с помощью Маринеллы, но пока еще мало что понимал. Книга была со стихами. Одну фразу Синюгин запомнил надолго:
La patria es ara y no pedestal.
«Родина – это алтарь, а не пьедестал». Сильно сказано.
Толковый человек этот Хосе Марти-и‐Перес, «солнце латиноамериканской свободы», как называли его в предисловии. Синюгин начал находить удовольствие в чтении, даже в чтении предисловий. Иначе он совсем не понимал в стихах. А с предисловием становилось понятно, что в стихах этого Марти нужно было искать.
Пигалица снова вернулась в комнату, Синюгин моргнул. Мари была непредсказуемая, это точно. И смешная.
– Хватит ржать, – велела пигалица. Большой рот ее – Синюгин удивился, что находит это интересным, – дернулся. Зубки были ровные и красивые. Синюгин невольно вспомнил о своих и поморщился.
Ну, буду улыбаться, закрыв рот. Что делать. Авось не заметят.
– А то что? – с интересом спросил Синюгин.
– А то… – пигалица двинулась к нему. Синюгин наклонил голову набок, усмехнулся. Пигалица двигалась легким балетным шагом с выворотом ступни – видимо, занималась танцами. Живая. Синюгин, всегда в первую очередь подмечавший как люди двигаются, порадовался за нее – Мари двигалась… хорошо. Слегка угловато, но упруго и женственно. С прошлой своей пассией Синюгин познакомился в офицерском клубе – и только потому, что краем глаза заметил великолепное движение, еще не видя саму девушку, но уже зная, как она идет – от бедра.
– А то я тебя… укушу!
Вот теперь Синюгин засмеялся по-настоящему.
– Синюгин!
– Что?
– А теперь – по-испански, пожалуйста.
– Мари! Зови своего кавалера обедать.
Синюгин мысленно вздрогнул и, неизвестно почему, втянул голову в плечи. Пигалица скользнула по нему быстрым, словно взмах крыла буревестника, взглядом и – вдруг взвилась, словно ей соли на хвост насыпали:
– Он мне не!..
– Я не… – начал Синюгин. И замолчал. Они с пигалицей посмотрели друг на друга.
Мария Ивановна обвела их обоих взглядом, полным скрытого ехидства.
– Обожаю, – сказала «фельдмаршал Машенька» невинным голосом, – …мольеровские ситуации…
– Я не… – опять начала пигалица, остановилась.
Синюгин промолчал.
– …и шекспировские паузы, – закончила Мария Ивановна. – Пойду, что ли… перечитаю сонеты. My mistress eyes are nothing like the sun… Coral… is far more red than her lips red…
И вышла.
– Ее глаза на звезды не похожи… – сказала пигалица. Большой рот дернулся. – Нельзя уста кораллами назвать… Ты знаешь этот сонет, Синюгин?
Пришлось признаться, что нет.
– Эх, товарищ капитан Синюгин. И Шекспира вы не знаете. О чем с вами вообще можно разговаривать?
Прежде чем Синюгин нашелся с ответом, раздался звонок в дверь. Нетерпеливый. Затем…
– Гостей тут принимают? – раздался из прихожей знакомый зычный голос. – Или мне в следующий раз приходить?
Мария Ивановна оживилась как девчонка. Глаза заблестели.
Она мгновенно и легко, словно ей самой было лет четырнадцать, выпорхнула из кухни.
– Ванечка! Проходи, проходи. Ты как раз вовремя. Сейчас будем обедать.
Обедали в столовой в звенящий чистоте. Белый стол, белые стулья – Маринелла как-то упомянула, что эта мебель была здесь изначально, мол, всю высотку на Котельнической набережной заселяли разом, уже в готовые квартиры с белой мебелью. Три крыла здания: одно крыло военные, другое – люди искусства, третье – партработники. Но сейчас, мол, все перемешалось.
– Мари, не забывай о своем воспитании, – сказала Мария Ивановна.
Пигалица вскинула голову:
– Как я смогу забыть, если вы постоянно мне о нем напоминаете?!
«Фельдмаршал Машенька» строго посмотрела на дочь:
– Не дерзи, пожалуйста. И передай Ивану Игоревичу соль.
– Он и сам может взять! Смотрите, какой он большой и сильный! Как конь!
