«Вам в нос ударяли плавающие в воздухе запахи экскрементов и влажного гниющего сена, смешанные со смрадом, исходящим от тел и от грязных ватных тампонов, с вонью водки, табачного перегара и копченой селедки»[3].
Только вчера она барахталась в аромате камбалы под роскошным густым соусом, седла дикого кабана, окорока оленя и супа из омаров.
И ей надо было написать об этом в одной фразе.
Она была из тех, кто летом ходит в Национальную библиотеку. В это время года, когда ученые отправляются «в поле», каждый к своей области исследований, она встречала знакомые ей лица, но не узнавала их – так любители современной музыки замечают друг друга на концертах. Бывает даже, что они здороваются, как туристы на повороте горной тропы. Каждый идет по своему маршруту, не зная, на какой высоте окажется. По воскресеньям, когда библиотека закрыта, она навещала друзей.
На этот раз она пришла в гости с определенной целью. Друг-художник заказал ей написать текст, который станет частью инсталляции. Речь шла о персональной выставке в музее, находящемся в доме, когда-то принадлежавшем некой аристократической семье. Говорят, что один из членов этой семьи во время войны принимал активное участие в расправе над мирными жителями. Художник хотел, чтобы призрачные голоса рассказали о тревожном прошлом дома. Красивое здание скрывало темную страницу истории, и он стремился заставить стены заговорить.
Она приняла это предложение, еще не имея точного представления о фразах, которые будут звучать в музейном зале. Пересказывать военную драму в величественном салоне ар-деко казалось ей неразумным. Впрочем, администрация придерживалась того же мнения. Музей сегодня славится своей архитектурой, внутренним убранством помещений и садом, и посетители в основном приходят сюда просто побродить, не зная прошлого этого здания.
Как в таких условиях осветить историю дома с двух точек зрения? В течение недели она углублялась в официальную историю семьи – это была светлая сторона: речь шла о декоре, о поставщиках мебели, драпировок и портьер, о торжественных банкетах, о производителях хрусталя, о меню званых обедов прошедшей эпохи с указанием приглашенных и планами рассадки гостей.
В конце той недели – это было второе воскресенье августа – она отправилась на экскурсию в больницу Сальпетриер. Экскурсию устроила для друзей одна преподавательница школы для медсестер, изучающая историю этого места. Ее интересовала мрачная жизнь этой больницы, где на протяжении веков находились в заточении женщины – нищенки, проститутки, умалишенные, сиротки, либертинки, протестантки, парализованные, кретинки, еврейки, безбожницы, преступницы, алкоголички, неизлечимо больные, ведьмы, страдающие меланхолией, слепые, незаконнорожденные, лесбиянки, эпилептички, воровки, колдуньи, бьющиеся в падучей, или старухи – как их только не называли[4]. Ее преследовала мысль, что, живи она в те времена, ее могли бы упечь сюда по пяти или шести мотивам.
Несколько исторических зданий стояли законсервированными, их окружали постоянно появляющиеся новые сооружения и стройплощадки. Даже прослушав рассказ об условиях содержания этих женщин и о бесчеловечном обращении с ними, она с трудом представляла себе их жизнь. Призраки становились бестелесными. В экскурсионной группе она познакомилась еще с одной женщиной-историком, рассказавшей о теме своего исследования и предложившей воспользоваться ее работой.
На следующее утро она начала читать это сочинение в метро и продолжила в библиотеке, поскольку книга, которую она заказала для консультации, еще не прибыла. На страницах одно за другим медленно появлялись свидетельства женщин, оказавшихся в плену в чужой стране и вынужденных продавать свое тело во время войны.
При посещении больницы Сальпетриер ей было трудно представить себе условия жизни заточенных в ней женщин. Грязь, холод, голод, сырость. Но тем более поразительны были слова, исходившие из уст самих узниц, содержащиеся в книге, которую она держала в руках. Их ощущения стали ее ощущениями. Их голод стал ее голодом.
Она читала:
«
У нее создалось впечатление, что она кусает собственные щеки. Прочитанное описание, пусть и символическое, было описанием крайней степени каннибализма. Она почувствовала запах капусты, кислый и ледяной.
И запах крови. Ей трудно было определить его источник. Сначала она подумала, что, читая об ужасах, творившихся в больнице Сальпетриер, она искусала себе щеки и не обратила на это внимания, но запах крови шел от страницы, которая была перед ее глазами.