© Nafis Afridi, 1975.
На дерево у мечети легли сумерки. Мулла Карам Илахи поднялся на минарет. Перегнувшись через парапет, он окликнул портного Баббана Шейха, лавчонка которого приютилась возле мечети, и спросил, который час. Еще через мгновение он поспешно выпрямился, приложил ладони к ушам и пронзительным голосом начал призывать к молитве:
— О великий аллах!..
Тетка устремила на минарет слезящийся взор и сердито заворчала:
— Ишь, завопил! Чего это он так рано нынче? У нас еще вон сколько дела осталось!
Джумия отложила в сторону резец. Тетка склонилась к очагу. Держа в правой руке лист жести, она яростно размахивала им, чтобы раздуть огонь. Из ее глаз струились слезы. У дядюшки, когда он видел это, обычно вырывался тягостный вздох. Как нелегко ей, бедняжке! К этой всегда сердитой и сварливой женщине он и сейчас испытывал чувство нежности, которое, к своему удивлению, ощутил в первое же утро после свадьбы. Замечая, что жена быстро слепнет, дядюшка всякий раз думал о том, как бессмысленно растрачено все, чем была дорога ему эта женщина. Придет день, когда она совсем лишится зрения и не сможет обходиться без посторонней помощи.
Хаким[41] Бахауддин Барни, выписывая для нее рецепт, строжайше предупреждал, что солнечный свет и дым очень опасны для ее глаз. «Если она не будет беречь себя, то хорошего ждать нечего!»
Однако получается так, будто яркий свет и дым поклялись не оставлять в покое эти слезящиеся глаза. Беречься ей никак не удавалось. Дел по дому немало. Кто ими будет заниматься? Если бы не помогала Джумия, то тетка давно бы слегла и не вставала. На дочерей надеяться не приходилось, они уже давно привыкли жить вольными птицами.
После ареста дяди изготовлением ламп пришлось заняться Джумии. Тетка два раза в день готовила еду, латала ветхую одежду и одеяла. Освободившись от своих дел, она садилась помочь Джумии — вставляла в круглые остовы жестяных ламп заранее нарезанные стекла. Джумия теперь видит, что весь дом держался на дяде. Ему приходилось трудиться без устали, и только поэтому домочадцы имели кусок хлеба. Он не разгибал спины ни днем, ни ночью. Можно подумать, что и родился-то он здесь, среди этих громоздящихся кучами обрезков стекла. Работа для него — все. За работой он забывает и дом, и детей. Она, Джумия, мало чем могла помочь ему. Ее доля в делах совсем невелика, не больше щепотки соли в еде. Когда она думает о пяти дочерях дядюшки, в душе у нее поднимается негодование. Если бы они хоть чуточку понимали, как трудно, сейчас семье, то дела не были бы так плохи. Вот взяться бы всем дружно и сделать лишних сотни две ламп! На эти деньги можно было бы нанять адвоката для дяди.
С тех пор как Джумия поселилась в этом доме, она стала помогать дяде и кое-чему научилась у него. Конечно, такой проворности, такой точности, какой обладали его умелые руки, у нее не было. За несколько дней напряженной работы она сумела сделать сотню-другую ламп. Составленные вместе в несколько рядов один поверх другого, они вздымались вверх, словно небольшой прозрачный дворец. Вокруг валялись нарезанные стеклянные пластинки, негодные обрезки стекла, заготовки жестяных остовов, ножницы для резки жести, тиски, в которых гнули остовы, алмазный резец. Все беспорядочно разбросано. Сейчас это дело перестало давать доход. Перед светом электрических лампочек померкли самые яркие керосиновые лампы и фонари. Кто теперь ценит умение Рамазани, известного жестянщика, чьи лампы славились по всей округе? Нынче электричество дошло до каждой деревни. На свадьбах для освещения стали использовать движки с генератором.
Джумия вдруг почувствовала, как заколотилось у нее сердце. Ведь сегодня в восемь вечера должен прийти приказчик сетха[42] Хаджи забрать готовый товар. Пересчитав лампы, которые носильщик будет складывать в корзину, приказчик опять, как всегда, напомнит: «Ну что, не надумала еще? Ладно, время пока терпит. Только потом не говорите, что почтенный Хаджи ничем не помог старому Рамазани!»
