В который раз я подумала, что люди здесь крепкие – а что удивляться, другие попросту умирают в детстве. Наш раненый уверенно шёл на поправку. Вставал с моей помощью и с аппетитом ел, напоминая в эти минуты тощую злую собаку, у которой нет хозяина. Осторожно расспрашивал меня про Ивана – как познакомились, что за человек. Спрашивал и про меня – как-то понял, что я не из этих краев. Я отмалчивалась или уходила от ответа, и Соловей не настаивал.
– Ты со всех берёшь плату, – сказал он как-то, сидя на крыльце, закутавшись в одеяло. – Что с меня попросишь? Взять-то особо нечего, сама видишь. Штаны и те чужие.
Я задумалась. За него обещал отдариться Иван, но какого лешего?
– Шелковые нити. Не слишком толстые, крепкие, непременно из шёлка. И ещё… Если будешь в иных землях – поищи мне живой воды. Спирт, горячее вино – называться может по-разному. Резко пахнет, горит, если поджечь.
Перегонный куб точно уже придумали, просто далеко отсюда. Соловей громко цокнул языком.
– Мудрёное задание. А не лучше ли мне уехать и никогда не возвращаться? Тогда и платить не придётся.
– Можно и так. Только смотри, как бы у тебя нити не разошлись, растворив рану. С наговором зашивала, – равнодушно ответила я и с удовольствием увидела, как тень беспокойства промелькнула на смуглом лице Соловья. Он не мог точно знать, брешу ли, и оставил дальнейшие мысли при себе. Потом вспомнила, что Ивану не нравилось, когда я вела себя злобно, и минуту спустя сказала: – На нет и суда нет, Бог с тобой. Захочешь – вали на все четыре стороны.
Раненый татарин усмехнулся и кивнул в знак того, что услышал. А затем смежил глаза, не то правда задремав сидя, не то желая закончить разговор.
Иван уехал на своем любимом жеребце, оставив вторую лошадь у меня. Лёгкая, тонконогая, с гладкой шкурой – у деревенских таких не бывает, да и толку в хозяйстве не будет. «Разве жизнь не прекрасна», – всплывали в голове слова царевича. На пятый день я не выдержала. Оседлала кобылку под предлогом, что лошади застаиваться нельзя, собрала обед в узелок и уехала в поля на целый день. Там только поняла, насколько опостылело сидеть в избе. Всё из-за Соловья, будь он неладен. Была бы одна – каждый день уходила бы в лес за грибами, ягодами, травами, за свежим мхом. А то и на рыбалку!
Надо же было Ивану вернуться в тот единственный день, когда я отлучилась. Солнце уже катилось к закату, когда я повела лошадь в стойло и ахнула, услышав приветственное ржание Иванова жеребца.
– Где была, что видела? – раздался над ухом гулкий голос, и от неожиданности я чуть не выронила седло.
– Где была меня уже нет, – с достоинством ответила я Ивану. – Ты мне сапоги привёз?
– А как же! Идём, Яга, мы с Соловьем тебя полдня ждём. За стол не садились, брюхо уже к спине липнет.
– У тебя прилипнет, не дождешься! – буркнула я, но губы сами растягивались в улыбке.
Всё лето эти двое захаживали ко мне по поводу и без. То порознь, то вместе. По очереди двигали тавлеи, Соловей оказался мастак в этой игре. Иван появлялся реже и становился мрачнее день ото дня. На расспросы отвечал коротко, но с его слов я поняла, что на заставе слишком мало людей, да и те обучены плохо.
За десять лет житья здесь я не слышала ни про какие войны, но много ли новостей доходило до деревни. Только сейчас мне открылся подлинный смысл безобидной фразы «Степняки озоруют». Так говорили о сожженных посевах, о людях, убитых или угнанных в плен. Такая же неизбежная часть жизни, как моровое поветрие или засушливое лето. Бывает время от времени, и ничего ты с этим не сделаешь. От таких мыслей по спине пробегал неуютный холодок, и я старалась выкинуть их из головы. Что мне за дело, в конце концов!
– Где твой брехун? Чёрный глупый пёс, которого ты звала Угольком? – спросил как-то Иван. – Лучше такая собака, чем совсем ни одной.
– Ну ты вспомнил! – ответила я. – Расколдовала его, наконец, он и ушёл.
Иван досадливо цокнул языком:
– Давно ведь собирался тебе щенка притащить, да всё не с руки было.
– Привези в следующий раз, коли так, – внутри зацарапалась тревога, когда Иван отрицательно покачал головой:
– Не знаю, когда теперь вернусь.
Я проводила его через два дня. Внутри снова разливалась пустота, а, может, это приближение осени так влияло на меня. Повседневные хлопоты были моим единственным способом справиться с дурным настроением, и я пошла к печи – поставить суп томиться.
На пороге появился Соловей. Он, видно, тоже переживал из-за отъезда Ивана – ходил мрачный и скучный. В дружину к царевичу, однако, наниматься не стал.
– Раз Ваньку приголубила, может и со мной поваляешься? – усмехнулся татарин. Сложно было понять – шутит он или говорит всерьёз.
– Нет, – коротко ответила я, но разбойнику этого было мало.
– Не люб? Что так?
Я посмотрела на него внимательно, словно видела в первый раз. Шрамы от оспы не слишком обезобразили его лицо, но взгляд тёмных глаз был хищным и беспокойным. Тощая фигура была, тем не менее, жилистой и гибкой, как у скоморохов-акробатов. Нормальный мужик, только совести у него не было и не будет.