На часах было половина девятого, и Никола уже полчаса стоял в гостиной, ожидая хозяина к завтраку. Со скуки дворецкий то пододвигал, то отодвигал тяжёлый скрипучий стул за обеденным столом в поиске идеального положения, несколько раз проверил, безупречно ли чист фужер и не остыли ли окончательно гренки. Он в сотый раз заботливо расправлял кружевную салфетку с инициалами Зрински, когда граф шумно прошагал мимо и вышел в сад, грохнув дверью.
— Это что-то новое, однако! — озадаченно произнёс дворецкий.
Граф быстро ступал по гравию в домашних туфлях, на ходу ловя полы тяжёлого халата. Со стороны могло показаться, что старый Зрински вовсе и не старик — так живо и решительно он двигался. Тучей граф навис над клубникой. Она налилась цветом и заметно подросла, изогнув свой изящный стебель будто монограмма. Красным бочком ягода теперь почти касалась земли, другим пока слегка зеленела. Граф ощерился. То ли от солнца, то ли так выглядела улыбка в исполнении Зрински. Он оставался в огороде ещё минут десять, а потом вернулся в замок так же быстро, как ушёл оттуда. Снова пронёсся мимо дворецкого, бросив:
— Завтракать буду в библиотеке!
Никола решил, что ему послышалось, и ещё с минуту стоял, растерянно обдумывая реплику хозяина. Дело в том, что граф не посещал библиотеку уже лет двадцать, не считая одного случая в прошлом году. Тогда они поспорили, какое именно растение изображено на гербе древнего благородного племени, от ветви которого произошёл род Зрински. Никола уверял, что это кизил, граф же настаивал, что там барбарис. Хвала богам, изображение герба располагалось на экслибрисах многих библиотечных книг, иначе неизвестно, чем закончился бы спор. Граф в тот раз ворвался в библиотеку, чтобы, вооружившись одним из фолиантов, преподать выскочке-дворецкому подобающий урок. Хорошее образование графа время от времени давало о себе знать.
Никола аккуратно переложил фамильную салфетку и завтрак на поднос и отправился в библиотеку. На пороге он остановился, размышляя, стучать в дверь или не стучать и какое из этих действий может больше разозлить графа. Но, войдя, понял, насколько бессмысленны были его колебания. Граф оказался совершенно поглощён своим занятием. Сгорбившись за серым от пыли библиотечным столом, он распластал толстенную энциклопедию и, поминутно облизывая кончик пальца, не брезгуя вековой пылью, лихорадочно перелистывал её жёлтые страницы то вперёд, то назад.
— Хм, какого беса? — беззлобно приговаривал Зрински.
Никола улыбнулся, бесшумно поставил поднос и удалился, боясь потревожить хозяина. До середины ночи светилось круглое библиотечное окно, будто споря с полной луной на тёмном небе. Из окна доносилось ворчание, чихание и едва разборчивое:
— Какого…
Граф проснулся в библиотеке. Солнце жгло ему висок и щёку.
— Проклятье! — прошептал граф сухими губами и в тот же миг ощутил грызущую пустоту под ложечкой. Как давно он не испытывал чувства голода, страшно и подумать! Завтрак граф проспал, но у него проснулся такой аппетит, что он готов был съесть что угодно, даже холодным, заветренным и без фамильных приборов.
Взлохмаченный граф сбежал по лестнице в столовую и, к своему счастью, не обнаружил Николы, зато обнаружил завтрак, заботливо прикрытый знакомой салфеткой. Зрински не хотелось, чтобы дворецкий стал свидетелем его жгучего нетерпения, это испортило бы авторитет строптивца и привереды, который самому ему представлялся чем-то жизненно необходимым. Граф хищно набросился на еду, забыв заткнуть за воротник салфетку. В мгновение ока он проглотил обе гренки, весь паштет и что-то лимонно-жёлтое — то ли желе, то ли пудинг. Граф сам не успел понять, что именно это было. К сожалению, под салфеткой не оказалось кофе. Зрински мог бы сердито позвать Николу и велеть сварить бодрящий напиток, но он слишком торопился. Он должен был немедленно взглянуть на клубнику.
Граф мчался по саду со скоростью ветра, и просторный халат у него на спине надувался парусом. Запыхавшийся и взволнованный, он растопырил костлявые локти, упёрся дрожащими ладонями в слабые колени и присел возле куста клубники, будто собирался исполнить плие.
— Шайтан! — радостно произнёс Зрински, и его брови взмыли вверх, собирая лоб гармошкой.
Граф принялся изучать клубнику. Тяжёлая ягода размером с перепелиное яйцо мирно спала, уткнувшись бочком в разогретую землю. В её окраске как будто смешались все оттенки красного цвета — от розового до багряного. Чашелистики поднялись вверх и стали походить на зубчатую корону. Граф сосчитал листья на побеге, их было четыре, прошёлся взглядом вдоль стебля и снова залюбовался прекрасным плодом. Он хотел было ещё что-то проверить, но нечаянно задел дрогнувшим пальцем ягоду, и та отпала от куста. Граф испугался так внезапно, что забыл выругаться, но тут же сообразил: клубника просто-напросто созрела. И, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он поднял её с земли, обдул и положил в рот.
