Шахматная партия в запустелой кухне с самим собой порядком наскучила Николе, когда он в третий раз решил проверить, не спустился ли граф к завтраку. Хотя закономерно было бы предположить, что нет, иначе дворецкий немедленно услышал бы хриплое «Никола!».
Изумление и радость озарили лицо дворецкого, когда он убедился, что съеден не только завтрак, но опустела и ваза с прошлогодним зефиром, которая неизменно наполнялась на Рождество, дабы поддерживать в доме иллюзию гостеприимства. Вот уже второй день подряд граф завтракал почти по-человечески, и у Николы в душе блеснула крапинка надежды, что их жизнь ещё может наладиться. Хозяин станет мягче и доброжелательнее, возможно, они даже смогут снова заказывать яйца и печь пироги. Он мечтательно смотрел в окно, предаваясь фантазиям о новой жизни и кулинарном изобилии, когда вдруг затуманенным взглядом различил фигуру графа. Тот сидел на земле, раскинув тощие руки, его заострившийся подбородок был устремлён в небо, тяжёлый халат намок на сырой земле, ноги дрожали, и было похоже, что он уже не сможет на них подняться. Граф рыдал, как ребёнок.
— О боги! — встревоженно воскликнул Никола и, теряя равновесие, устремился на помощь хозяину.
Вблизи всё оказалось куда ужаснее. Никола обнаружил, что хохот и плач одолевали хозяина попеременно. Истерика прерывалась каким-то сдавленным скрипом, что являлось не чем иным, как хозяйским смехом. При этом граф упивался своими слезами, подставляя их солнцу, вызывая тем самым ещё более мощные потоки. Бедный дворецкий не знал, что же предпринять. Он хлопотливо кружил вокруг обезумевшего хозяина, пытаясь подхватить его то с одной, то с другой стороны. Но слабый и щуплый на вид граф оказался неподъёмным. Он словно врос в мокрую землю и ни за что не собирался вставать. Граф ещё долго не унимался, но наконец, выплакав все слёзы, он с силой скрестил на груди узловатые руки, словно прижимая остатки чего-то дорогого сердцу, и с последним судорожным всхлипом опустил голову на грудь. В такой позе он принялся мерно, как монах на молитве, покачиваться всем телом. Одинокая мутная слеза скатилась с порозовевшего носа и утонула в земле.
— О, дорогой граф! — не выдержал Никола, и теперь у него на глазах выступили слёзы.
Хозяин выглядел таким жалким и потерянным, словно это он был сиротой от рождения, а не его дворецкий. Забыв обо всех правилах этикета, Никола наклонился и обнял графа за плечи.
Солнце, удовлетворившись представлением в старом саду, скрылось за облаками, которые начинали сбиваться в тяжёлую тучу над замком, предвещая нешуточный ливень.
— Никола, я так счастлив! — к своему удивлению, услышал дворецкий возле самого уха шёпот графа.
Никола разомкнул неуместные объятия и в полном изумлении уставился на заплаканного хозяина, хотя ещё секунду назад думал, что больше его уже ничто не сможет удивить.
— Я ведь всё сейчас вспомнил! — продолжал граф. — Я вдруг вспомнил, как мама держит меня на руках завёрнутым в одеяло, аромат лаванды за окном, мамин запах… Я вспомнил своё первое лето. Только подумать, первое лето человека… — не унимался граф, уставившись вдаль стеклянным взглядом. — А ещё тот год, когда мне исполнилось восемь. Отец подарил мне жеребёнка. До этого он целый месяц прятал его в курятнике, и тот истоптал там не один десяток яиц, — хихикал распухший от слёз граф. — Кстати, яйца! Мы так давно не пекли пирогов!
Никола просиял.
— Мои любимые — с лисичками и луком. Осенью мы с отцом всегда брали их с собой на охоту перекусить. Мой строгий отец… Он был так красив, так могуч, особенно в той медвежьей шубе, что прислала ему из-за моря родня сестры, когда она вышла замуж и уехала. Я обожал смотреть, как он курит трубку, и так хотел быть похожим на него, что однажды украл немного табаку из стола в библиотеке и раскурил через аптечную мензурку. Ужасная гадость! А вот сейчас бы не отказался, — засмеялся граф и закашлялся, будто действительно глотнул дыма. — Это было той осенью… — Зрински на секунду замолк. — Когда я встретил Катарину. Я сейчас вспомнил её чёрные кудри, её пепельно-голубое платье с вышитыми ласточками на воротнике, в котором она появилась в замке. Такая белая кожа, веснушки на носу и почти морковный румянец. Я влюбился отчаянно и ещё долго не смел поднять на неё взгляд. Я столбенел, краснел и ужасно глупел в её присутствии. В рождественскую ночь она взяла меня за руку и поцеловала в уголок рта. Вот сюда. — Граф ткнул бледным ногтем в краешек сухой губы. — Ничего нежнее не случалось в моей жизни ни до, ни после. Её волосы пахли ванилью и зелёным чаем, и этот еле уловимый аромат звучал для меня ярче всех запахов Рождества.
Граф закрыл глаза и подрагивающими пальцами сгрёб веки к переносице. Не отнимая руки, он продолжал:
