Она все время говорила о смерти, ждала ее как утешения и исхода.
– Скоро в Тобольск поедем, – говорила она таинственно. – Скоро в Тобольск поедем.
Но умерла она в мое отсутствие, я уехал в пионерлагерь с братом Игорем. И пока мы там были, умерла бабушка Зина, а дяде Васе, отцу Игоря, дали условный срок за автоаварию. В тот раз смерть явилась мне в виде задернутых черным зеркал. Взрослые сказали, что зеркала завешивают, чтобы душа покойного не испугалась, не увидев себя в зеркале.
Вся эта таинственность, окружающая смерть, стала меня привлекать. Я решил потрогать смерть рукой и начал стрелять по птицам из рогатки. Но один случай показал мне всю отвратительность смерти, ее нелепость и трагизм. Мы с друзьями поймали голубя и повесили его. Птица, всегда такая легкая в небесах, висела на петле из лески и умирала в страшных конвульсиях. Ей стоило только взлететь, и страшный груз тела перестал бы ей давить на шею. Но почему-то ей не приходило это в голову, и она умерла, трепеща своими легкими крыльями. Убийство я возненавидел.
Сам я начал умирать в возрасте около тринадцати лет. Внезапно со мной случилась причуда, которая в Церкви называется «болезнь к смерти». Мне стало плохо, меня повезли по больницам, но никто не мог поставить диагноз (а у меня был перитонит). На третьи сутки, когда я совсем ослабел от боли и болеутоляющих, меня перевезли в очередную больницу и, установив наконец причину болезни, решили делать операцию. Мне дали наркотик. Стало вдруг совсем небольно, подул летний ветерок, рядом со мной сидела моя сестра, она была студенткой-медиком. Я стал упрашивать сестру, чтобы меня не резали. Вспомнил про Гарри Гудини [39], которым тогда был очень увлечен, как его убил молодой студент, выскочивший на арену и несколько раз сильно ударивший в живот. У Гудини случился перитонит, тогда его не оперировали, но он продолжал жить несколько дней, покуда не позвал своего брата и со словами «я устал бороться, Тео» скончался.
Оперировали меня около шести часов, очнулся я часов через двенадцать. Вообще шансов было, наверное, мало, но я был крепким, да и Господь дал этот привкус смерти, как лекарство. Мне пришлось заново учиться лежать, спать, есть, ходить. То, что я выжил, заставило меня цепляться за жизнь. Вскоре после выписки из больницы я поехал к бабушке Лизе в Тобольск, и там, в городской бане, в полном одиночестве (дело было днем), в клубах пара я сдирал с себя кожу. Кожа сошла со всего тела, даже с век и ушей. Это была мертвая кожа старой жизни. Я не знал, радоваться мне, что я выжил, или нет. Понял только, что жизнь – штука хрупкая. И тут же был получен следующий урок: через несколько дней мне приставили нож к горлу. Только что выживший, я испугался за свою жизнь, струсил. Снова остался жив, но понял, что само по себе цепляться за жизнь – унизительно. Что нужно уметь умереть достойно, что жизнь не является абсолютной ценностью. Есть нечто важнее жизни.
Тогда впервые я задумался о том, ради чего бы я мог умереть. Я искал и не находил ответа.
Говорили, что деда моего Дмитрия «залечили» насмерть врачи, а другой дед, Степан, вышел из вытрезвителя и умер под забором накануне Восьмого марта, просто никто его не опохмелил вовремя.
Гоголь, вот кто впервые показал мне красоту смерти. Я был сражен тем, как умирает сын Тараса Бульбы. Помните, его казнят, а он шепчет: «Батько, ты здесь?» А отец из толпы: «Я здесь, сынку».
По-настоящему красива смерть в фильме «Коммунист» режиссера Райзмана. Я решил, что нужно умирать героически и непременно сказать при этом что-то великое: «Да здравствует…», «Мы умираем, но вы еще увидите…» или хотя бы «Ура!».
Короче говоря, смерть перестала для меня быть чем-то вроде случайной травмы с летальным исходом, она стала полигоном испытания идей на прочность. Только то, что перед лицом смерти не казалось глупым и пустым, имело право на существование. Смерть стала для меня лакмусовой бумажкой проверки жизни на прочность.
Позже философ Мераб Константинович Мамардашвили сформулировал для меня важную мысль: «Смерть мы не можем пережить, потому что в ней нет ничего от жизни, но вот лик ее, символ, может создать то поле напряжения, в котором жизнь может вырасти в полную меру». К слову, умер Мераб Константинович в день своего рождения в отстойнике аэропорта.
С этого времени смерть стала восприниматься мной как конечный и самый главный регистр жизни. Смерть показывает, как прожил человек жизнь. Мы видим, как на сцене умирает актер, его смерть есть результат роли, того, что он делал в спектакле. Разве же может смерть быть случайной? Так и вне сцены смерть есть логическое завершение жизни.
Но странно мне стало, что смерть, рассказанная как история, не может восприниматься как логическое завершение жизни, рассказанной как история. Текст не вмещает сокровенного.
