Так и сегодняшняя Россия страшно расстается со своим рабским прошлым. Смерть часто становится уроком, потому что выглядит как предупреждение. Первым таким предупреждением в моей жизни была смерть моего двоюродного брата Сереги Чаркова. Его родители, дядя Саша и тетя Тамара, страшно поссорились перед свадьбой и жили, не расписываясь. Вся их любовь сосредоточилась на сыне Сереге, которого они баловали, как могли. Уже к десятому классу у него были своя квартира, машина, дача и куча денег на сберкнижке. Чтобы не делить любовь к нему с другими детьми, тетя Тамара не решалась рожать и делала аборты. И вот Сергей поступает в строительный институт в Тюмени. Все в его жизни вроде прекрасно, будущее упаковано, оно светло и ясно. Перед началом учебы он едет на один день домой в Тобольск, чтобы забрать необходимые вещи. Днем он катается с другом на мотоцикле, и неожиданно они сильно стукаются о проезжающий мимо строительный кран. Другу – хоть бы хны, а у Сереги – отрыв головного мозга от спинного. Девять дней он лежит в коме, а затем умирает. Поначалу я оказался в затруднительном положении – не знал, как вообще относиться к тому, что «гибнут молодые и здоровые». Но тетя Света объяснила, что вообще-то я должен чувствовать стыд, потому что ее сын, мой двоюродный брат Игорь, в это время воевал в Афганистане, Серега разбился, и я виноват уже тем, что просто был жив. Но моя мудрая бабушка Лиза сказала, что я ни в чем не виноват и что Господь забрал Серегу у родителей, потому что они любили его больше Бога.
Через много лет я вспомнил ее мудрые слова. В Сургуте проходил семинар для педагогов, я говорил о христианских ценностях в воспитании. Одна женщина сказала мне, что не будет крестить своего ребенка, потому что он должен выбрать веру сам, сознательно, когда вырастет. Я вспомнил тогда Серегу и спросил, что для нее в выражении «мой ребенок» важнее: слово «ребенок» или слово «мой»? И еще спросил, перед каким выбором она собирается оставить свое чадо? Выбором между добром и злом? И как она отнесется к тому, что ее ребенок выберет зло?
Почему образ Серегиной смерти навсегда остался в моей памяти? Потому что родители его практически сразу сошли с ума. Во сне тетя Тамара увидела Сергея, который просил у нее «онтарио». Родственники интерпретировали сон так, что имеется в виду книга Фенимора Купера «Следопыт, или На берегах Онтарио». Книга была немедленно доставлена из школьной библиотеки, положена в Серегин гроб и вместе с ним похоронена. На могиле Сергея был поставлен памятник с бронзовым бюстом и трагичными строками. Обезумевшие от горя родители каждый день приходили на могилу. При этом отношения их совершенно расстроились. Дядя Саша обвинил тетю Тамару и в смерти сына, и в том, что она «всех ребятишек на помойку побросала». Тетя Тамара начала пить горькую, а дядя Саша – строить дома и приобретать имения, теперь уже не для сына, а просто по привычке. Он отрастил длинные волосы, и я было подумал, что он начал ходить в храм. Но нет, он завел себе женщину на стороне с единственным желанием родить ребенка. К этому времени произошло страшное – памятник сына, к которому они ходили каждый день и который стал для них прижизненной святыней, осквернили. В поисках цветных металлов какие-то бродяги сбили бюст сына со стелы и попытались ободрать медную обшивку. Найдя бюст сбитым и изувеченным, дядя Саша опечалился, принес бюст домой, сел в кресло, безутешно заплакал от отчаяния и умер.
Мы с родителями приехали на похороны и застали следующую картину. В небольшой комнате на стенах развешано огромное количество портретов Сереги, посредине комнаты стоит гроб с покойником, в который набросана куча денег, у гроба в изголовье в стакане с рисом горит свеча и стоит рюмка водки с пожухшим кусочком сыра. Рядом с гробом сидят нетрезвые мужички и судачат. Я зашел с Псалтирью, намереваясь почитать ее над усопшим. Родственники суетились и меняли лед в больших тазах под гробом. Осмотревшись, я попросил убрать деньги из гроба. (Подумалось, вот всю жизнь пекся о деньгах, даже в гробу весь в деньгах лежит.) В ответ мужики стали ругаться:
– Да ты кто такой тут? Ему деньги нужны, чтобы место на том свете откупить. Родители так наши делали, и мы будем делать.
Я не стал с ними спорить, поднял Псалтирь и сказал:
– Вот здесь, в этой книге, написано все про вас и про меня, и про всех людей. Я сейчас буду читать эту книгу, а вы уберете деньги, будете молчать и слушать и, если сможете, будете молиться.
Они умолкли, собрали деньги, и я начал читать. Почитал я не более получаса, как лицо покойного, дотоле спокойное и светлое, стало меняться. Щеки отвисли, и лицо на глазах покрывалось трупными пятнами. Читал я несколько часов, и Псалтирь в этот раз не согревала мое сердце, ужас от происходившего на глазах разложения сковал мою радость. Я вдруг понял, что причиняю трупу урон этим чтением, что его внезапное искажение как-то связано с моей молитвой. И когда за полночь родня окликнула меня отдохнуть, я ушел от гроба охотно, тем более что на смену мне молиться никто не садился.
