Дед из нее тогда только начало и запомнил. Но через полгода он сам лежал на земле и старался быть как можно более плоским. Потому что с ним немецкий снайпер игрался. Обстреливает его, как хочет. А он лежит и видит, как муравьи тащат соломинку. Война, людей убивают, такая трагедия, а они тащат свою соломинку, и им хоть бы хны. Глупая, ничтожная природа, совершенно равнодушная к человеку. И вот тут ему пулей каблук на сапоге оторвало. И он неожиданно для себя вдруг крикнул:
– Господи, если я живым останусь, я курить брошу!
Крикнул, и ему смешно стало. Перевернулся он на спину, а над ним высокое летнее небо, и кузнечики стрекочут. Он закрыл глаза и заснул. Тем и спасся, что снайпер его за мертвого принял. Курить пришлось бросать. Но с тех пор он стал как-то молчалив и всегда абсолютно счастливо улыбался. Пойдем в лес по грибы, я ему гриб несу, червяка показываю, он мне говорит:
– Ты не тех червей бойся, что в грибах сидят, а тех червей, что людей едят.
И ко всему у него была присказка. Нальет, к примеру, себе водки, смотрит на рюмку и разговаривает с ней: «Рюмочка Христова, откуль? – Из Ростова! – Пачпорт есть? – Нема! – А вот тебе тюрьма!»
Я ему тоже про космонавтов сказал. На что он заметил:
– Тебе, сопля, мнения своего еще иметь не положено. Мать с отцом слушай, стариков чти и ко всем относись с почтением, тогда может из тебя, ботало, хотя бы гроб раскрашенный получится.
Я обиделся и спросил, чего он гробом обзывается.
– А это, – говорит дед, – такие люди есть, снаружи пиджачок да галстучек, морда бритая, а в глаза его рыбьи поглядишь – внутри-то мертвец сидит, человек уж помер давно, по привычке просто ходит и двигается.
И улыбнулся. Я эту улыбку его никак не могу забыть.
Тут ехал в поезде со стариком. Он сидел много, потом жил на поселении, собрался прощаться со всеми родными перед смертью. И вот, точно как дед мой, сидит у окна, молчит и улыбается. Поезд пошел, он мне говорит: «Как мне нравится в поезде ехать! Колесики стучат: тук-тук, тук-тук. За окном красивые пейзажи показывают. Хорошо!» Я чувствую, что у меня по лицу начинает дурацкая улыбка растекаться. А он не унимается. Принесли чай. Он опять: «А как мне нравится в поезде чай пить! Сахарок в таких замечательных упаковках, продолговатеньких, хрустящих». Я думаю: «Погоди, вот тебе сейчас простыни сырые принесут, как ты заговоришь?» Принесли простыни. Он их расстилает: «А как мне нравится, что простыни такие слегка влажные, как хорошо». Когда мы с ним в Москве на перрон вышли, я готов был каждую травинку, каждого московского бомжика обнять. Такое счастье было в этом человеке. Хоть и настрадался. По нему видно было.
И дед мой так же улыбался. Я теперь христиан по этой улыбке всегда вижу. Дед улыбается, и в глазах его какое-то бесконечное счастье. Я сначала думал, что это у него после войны, что живой остался. Но нет, он всегда что-нибудь добавит. «Эх, – говорит, – не слышало то ухо, не видел то глаз, не приходило то на ум человеку, что уготовал Господь любящим Его».
Умер он спокойно и тихо. В воскресенье после службы позвал всех к себе на именины, накормил вкусным пирогом из рыбы, помыл посуду, лег на лавку, да и помер. Бабушка сказала:
– Устал старик. Перекрестился, закрыл глаза, и нет его.
Она с тех пор все сидела у окна и ждала смерть, как невеста ждет жениха, который отлучился сразу после свадьбы.
Отец мой уехал из дому в семнадцать лет. И хоть пел он в детстве в церковном хоре, но, вернувшись из военного училища, церковных обычаев дома родного признавать не стал. Скоро, как говорил мой дед, он купил себе шляпу и стал важным. Единственный раз, на охоте, слышал я, как он молится. Из озорства, в одиночку он выпалил в берлогу. Неожиданно выскочил медведь и погнался за ним. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так громко кричал: «Господи, помилуй!» Когда он заскакивал в охотничий грузовик, кто-то из мужиков позади него тоже хотел заскочить на борт и схватил его за ногу.
– Нет, нет, это не я стрелял! – истошно закричал отец. Так он был напуган.
Он был истовым партийцем и любил смотреть фильм Райзмана[9] «Коммунист».
Бабушка просила его крестить нас с сестрой, но он категорически запретил, да, вот именно категорически запретил. Но случай изменил ситуацию. Каким-то чудом он оказался в церкви. Его СМУ прокладывало кабель рядом с храмом, вот он и зашел в надежде, что там все разрушено. Но храм оказался хоть и обветшалым, но действующим.
