Я плыл, усиленно работая руками. Не так давно я освоил плавание кролем, и теперь два-три раза в неделю занимался с тренером. Плавать мне очень нравилось: все проблемы напряженного дня куда-то уходили, я чувствовал только свое тело и воду, приятно обволакивающую его. Гребок, лицо опущено в воду, завершение гребка, поворот головы, вдох, лицо опять в воду… Странное дело: плыть мне почему-то было неприятно. Стряхнуть бы эту воду, а она все льется и льется…
— Очнись, болезный! — кто-то очень знакомый легонько хлопал меня по щекам.
Я открыл глаза и застонал от резкого солнечного света. Было ощущение, что по ним полоснули ножом. Я слегка приподнял голову с подушки и потряс ей. Голова была тяжелая, как стопудовая гиря.
Я огляделся. Никакого бассейна и в помине не было. Рядом сидел мой приятель Валька с озабоченным видом, а рядом с ним — лагерная медсестра. Валька осторожно брызгал на меня водой из графина. Видимо, поэтому мне и приснился бассей, пока я валялся в отключке.
— С приземлением! Да уж, разукрасил ты себе хлебало, — хмыкнул приятель привычно насмешливо, потом уже серьезно спросил у медсестры: — Все в порядке с ним будет? А то уже был случай…
— Не боись, до свадьбы заживет! — в тон ему ответила медсестра. — Молодой, здоровый парень, в армии отслужил. А вот доктору в Москве показаться все же стоит. У меня тут что? Йод да зеленка, ссадины мазать, ежели пионер какой-то коленку обдерет. Ну тонометр с карвалолом еще есть, если бабушка какая внука навестить приедет и разнервничается. А тебе, касатик, в город надо. До утра отдохнешь и собирайся, — и она ушла.
Убедившись, что дверь за медсестрой закрылась, Валька понуро сказал, не смея поднять на меня глаза:
— Ты это… уж извини, что я тебя на это дурацкое дело подбил. Чесслово, не знал, что так получится. Галя, оказывается, засекла нас и специально пришла — с поличным, так сказать, поймать хотела.
— Да все нормально, — ответил я, поморщившись. Голова нестерпимо болела, а до лица было просто невыносимо больно дотронуться. Нос на ощупь был будто распухший свиной пятачок. — Отобрала бутылку Галя, значит?
— Угу, — кивнул приятель. Он понял, что я не держу на него зла, и быстро повеселел. — Да ерунда ерундовая, фиг с ней. Главное, что я «Мымре» точку сбыта не сдал. Она меня еще с полчаса у себя в кабинете мариновала: мол, откуда взял, кто дал, где купил… Дурачком прикинулся, сказал, что с собой привез. Ладно, хватит с нас на сегодня приключений. Спать давай! — и приятель погасил свет. А я, стараясь не касаться лицом подушки, аккуратно повернулся на спину и снова моментально отключился.
Осмотрев на следующий день как следует себя в зеркале, я пришел к выводу, что нет худа без добра, и лучшего повода для отлучки в столицу мне теперь при всем желании было не найти. Рассеченная бровь, сломанный зуб, синяки под обоими глазами и подозрение на сотрясение позволили мне уже не оправдываться перед Галей и не придумывать нелепые причины отъезда. Во второй раз препятствовать она не стала, впрочем, никакого сочувствия тоже не выразила.
— М-да, Ремизов, с такой физиономией тебе только с гопниками у подъезда пиво пить, — бросила она мне, кинув взгляд поверх очков, когда я, похожий на панду из-за синяков, снова заявился к ней с просьбой отпустить меня в Москву. — Езжай, куда хочешь, и приводи себя в порядок. Да детям на глаза не показывайся, испугаешь еще. В лагерь можешь не возвращаться, все равно через неделю уже отъезд. Негоже тебе перед пионерами в таком виде появляться. Какой пример они с тебя возьмут? Да уж, не вышло из тебя хорошего вожатого. Я сразу говорила директору лагеря, что тебя приглашать не стоит. Все-таки педагогика — это не твое. Советский вожатый должен быть примером для подрастающего, поколения, а ты…
Не став слушать дальше пигалицу, с чего-то вдруг возомнившую, что может учить жизни своего ровесника, я молча повернулся и вышел из корпуса, напоследок шарахнув дверью о косяк. Раз не вернусь, так и реверансы делать уже нет смысла. Что же с этой Галей в сорок будет, если она в двадцать ведет себя, как будто в собесе сорок лет отработала? Надеюсь, мощный удар закрывающейся двери перебил несколько нелестных характеристик, которые я от души и вслух выписал Гале, уже оказавшись снаружи. И с чего вдруг я должен «не показываться детям»? Можно подумать, ребятня, регулярно разбивающая коленки и падающая со своих велосипедов, ни разу ссадин не видела…
