Неизбежность смерти и человеческая беспомощность перед ней, постоянная скрытая тенденция всего великого в Персидской поэзии, и это полностью пессимистическое и почти патологическое направление в Персидской национальной традиции должно однозначно возвращаться к зурванитскому фатализму над которым Атурпат, сын Махраспанда, одержал победу. Типично этому меланхоличному предубеждению касательно банальной темы: «ему Время зашило глаз; на его спину взобрались, и он никогда больше не подымится; боль закралась в его сердце, и оно никогда больше не будет биться; его рука сломана, и она никогда больше не вырастет; его нога сломана, и он никогда больше не сможет ходить. Звезды атаковали его, и в другой раз он не выходит; судьба атаковала его, и он не может избавиться от нее».
Бог Воскресения
Смерь – участь каждого человека, и в этом смысле судьба макрокосма не отличается от судьбы микрокосма. Мир был рожден, вырастает, становится старым и умирает, но смерть мира – только начало преобразования в Фрашкарте, «Становление Совершенным», существования, когда конечное Время воссоединяется с Бесконечностью, и когда обретается Окончательное Тело, которое есть обновленное материальное создание. зурванизм в Зороастрийском контексте больше не пессимистичен, как ортодоксальность, т.к. Зурван не только Зарокар, «тот, кто делает старым», но также Фрашокар, «тот, кто осуществляет Фрашкарт». Тогда «Фаталисты», против которых боролся Атурпат, были не такими же как «классические» зурваниты, которые видели в Зерване отца Ормазда и Ахримана.
Фатализм эпоса Фирдоуси
Фирдоуси в свом великом эпосе мало говорит нам об истинном зороастризме. Однако вся его поэма насыщена атмосферой фаталистического уныния, который он мог унаследовать от «фаталистов» сасанидского периода. Возможно, это были настоящие зороастрийцы, которые просто расширили сферу судьбы от чисто человеческой материальной участи до его моральных поступков, люди, подобно автору Менок-и Храта, чей пессимизм мы уже упомянули; или подобно зандикам и дахрам, люди, которые выводили все вещи из Бесконечного Времени, и которые не имели понятия об Ормазде или аХримане. О том, что такая секта существовала, можно узнать из отрывка в Фирдоуси, который содержит то, что сильно похоже на катехизис Магов. Заль, отец великого иранского героя Рустама, вызван Богом, чтобы предстать перед иерархией Магов, и его требуют ответить на целый ряд загадок: его подвергают экзамену по религиозному знанию. Первый вопрос заданный ему таков: «Кто такие те знатные двенадцать кипарисов, растущие величественно и пышно, каждый из которых выпускает тридцать веток, которые ни растут, ни гибнут?»
Они есть, Заль отвечает, двенадцать молодых месяцев, которые появляются каждый год, а их ветки – дни месяца, поскольку «таково движение Времени».
Второй Маг задет свой вопрос: «Две лошади благородные и быстроногие скачут галопом, одна (темная), как озеро смолы, другая – блестящая, как белый кристалл. Они ускоряются, но никогда друг друга не догоняют». Зал говорит: «Обе, белая и темная, есть Время, и они по горячим следам догоняют друг друга. Они – ночь и день, всегда проходящие, считающие каждый момент божественной сферы над нами. Они не могут друг друга догнать в скачке, бегущие как добыча, преследуемая гончими».
Потом, его спрашивают о «тех тридцати всадниках, проносящихся перед королем – один исчезает; но если посмотреть правильно, опять появляются все тридцать, если их пересчитать». Они, Заль произносит, должно быть изображают подсчет молодых месяцев, а тот, который исчезает, это день, на который луна полностью исчезает из виду. Следующий вопрос касается «луга богатого зеленью и ручьями. Человек с большой острой косой дерзко шагает по направлению к лугу. Влажное и сухое он скашивает, и если обратиться к нему с мольбой, он не услышит». Заль без труда находит ответ на этот вопрос: «Это лесоруб Время, а мы – трава. Ему безразлично внук или дед, он не считается ни со старыми, ни с молодыми. Он охотится на любую добычу, которая попадается на его пути. Такова природа и структура мира, что если бы не смерть, ни одна мать не родила бы сына. Мы входим в одну дверь и выходим их другой. Время считает каждый наш вздох».
Затем его опять спрашивают о «двух высоких кипарисах, покачиваемых как камыш в штормовом море. На них птица свила себе гнездо: на закате она садится на один, на рассвете – на другой. Когда она улетает с одного, его листва засыхает, а когда она садится на другой, он издает мускусный запах. Один из них всегда свежий, а листья и фрукты другого – все увядшие».
Они, считает Зал, есть «две руки высокой небесной сферы, благодаря чему мы радуемся и печалимся… Летящая птица это - солнце, на которое надеется мир, и которого он боится».
Последний вопрос более мрачный:
