Я провел еще один эксперимент: тот же одетый в пижаму сотрудник расположился перед дверью в позе, в которой был обнаружен труп,— на коленях, с судорожно вцепившимися в дверную ручку пальцами. Еще раз мы спровоцировали Вотье, заставив его подойти к двери с вытянутыми вперед руками. Коснувшись пальцами шеи «жертвы», Жак Вотье снова издал вой и попятился в глубь каюты, увлекая за собой жандармов. Они опять хотели подтолкнуть его к двери, но он бросился на пол, жандармы попадали вместе с ним — сила у него большая... Вызвав у испытуемого неожиданный психологический шок, я тотчас воспользовался им, чтобы через переводчика задать ему ряд точных вопросов. Жандармы силой удерживали руки слепоглухонемого, чтобы переводчик мог обозначать на фалангах пальцев знаки дактилологического алфавита. Это был напрасный труд: Жак Вотье не ответил ни на один вопрос. Я велел снять отпечатки с его пальцев — они были те же, что на мебели в каюте, на подушке и на окровавленной простыне. Когда мне показалось, что Вотье успокоился, я возобновил допрос. Он согласился ответить только на один вопрос: «Признаете ли вы, что убили здесь этого человека?» Ответ был такой: «Я признаю, что совершил это убийство. Ни о чем не жалею. Если бы пришлось начать все сначала, я совершил бы то же самое». Но когда я у него спросил: «Вы убили его таким же ножом для бумаги, какой я только что вложил вам в руку?»— он только пожал плечами, давая этим жестом понять переводчику, что для него имел значение только сам факт убийства американца, а способ, каким он его убил,— дело для него второстепенное. Наконец, мой третий вопрос: «Был ли ваш жест по отношению к моему сотруднику, лежавшему на месте жертвы, точным повторением того, которым вы убили Джона Белла?» — остался без ответа. После этого мне не удалось добиться от него ни одного слова — ни по алфавиту Брайля, ни по какому другому...
Тщательной проверкой мы установили впоследствии, что причиной убийства было не ограбление — из вещей убитого ничего не пропало. Достоверно также и то, что Вотье не был знаком с жертвой — до убийства он не имел с Джоном Беллом никакого контакта. Поэтому уголовной полиции невозможно было установить подлинные мотивы преступления. Лично я продолжаю оставаться в убеждении, что этот акт человекоубийства следует считать внезапным бессмысленным жестом помешанного или садиста... Поскольку ничего больше добиться от него я не мог, мне оставалось только снять его с теплохода. На машине его доставили в Париж, в тюрьму Санте. Начиная с этого момента моя роль считалась исчерпанной, и делом я больше не занимался.
— Господин профессор Дельмо,— обратился председатель, прерывая обычную процедуру установления личности шестого свидетеля,— можете ли вы сообщить нам результаты обследования психического и физического состояния Жака Вотье, произведенного медицинской комиссией под вашим председательством?
— В течение шести сеансов мы обследовали подсудимого. Отчеты о каждом обследовании, произведенном известными профессорами Серецким, Эрмитом и мной, были включены в подробное медицинское заключение, направленное судье Белену. В заключении сказано, что Жак Вотье, хотя и поражен с рождения тройным недугом — отсутствием зрения, слуха и речи, является человеком совершенно нормальным. Его интеллектуальные способности даже гораздо выше среднего уровня. Он основательно владеет всеми способами выражения, позволяющими ему общаться с внешним миром. Если он не отвечает на некоторые вопросы, то делает это, следовательно, совершенно сознательно. Что касается остального, суд может отнестись с полным доверием к подробному медицинскому заключению, о котором я только что говорил. Больше добавить мне нечего.
— Суд благодарит вас, господин профессор.
Даниель, внимательнейше слушавшая различные
показания, воспользовалась моментом, пока уходил свидетель, чтобы украдкой взглянуть на своего старого друга Дельо. Тот сидел с полузакрытыми глазами и казался погруженным в глубокие размышления. Девушка поддалась искушению и тихо спросила:
— Что вы обо всем этом думаете, мэтр?
— Я ничего не думаю, внучка. Я жду,— пробурчал сквозь зубы Виктор Дельо. Похоже, он не хотел доверить ей свою мысль: «Во всем этом деле только один пункт по-настоящему не дает мне покоя с того самого момента, когда я впервые прочитал досье,— отпечатки пальцев. Эти проклятые отпечатки пальцев, которые, кажется, с удовольствием и щедро оставлял на месте преступления мой клиент. С такими доказательствами можно отправить человека на эшафот!»
