Несмотря на свое искреннее желание побывать во Франции, Джон все же немного колебался. Должен здесь упомянуть об одной из его слабостей: он влюбился в какую-то танцовщицу с Бродвея, что мне совсем не нравилось. Лучшим способом расстроить это знакомство было поторопить его с отъездом. Спустя месяц я провожал его на теплоход «Грасс»; мне казалось, что он был очень счастлив. За несколько минут до того, как убрали трап, я спросил, сожалеет ли он о своей подруге с Бродвея. Со смехом он ответил: «О нет, папа! Я очень хорошо понял, почему ты торопил меня с отъездом. Ты был прав: эта девушка не для меня...» Обнимая его в последний раз, я сказал: «Может быть, ты скоро привезешь француженку? Кто знает... но я всем сердцем желал бы этого!» Больше я Джона не видел. Я описал его таким, каким он был...
Простота, с которой были произнесены эти последние слова, глубоко потрясла присутствующих.
— Суд благодарит вас, господин сенатор, за то, что вы прибыли рассказать о столь привлекательной личности вашего единственного сына.
— Господа присяжные,— подчеркнул мэтр Вуарен,— господин сенатор Белл не сказал вам, в каком душевном состоянии прибыл он свидетельствовать на этом процессе. Следует видеть в нем не отца, который думает об отмщении, а, скорее, друга Франции, прибывшего просить французский суд присяжных о справедливости, о том, чтобы подобная трагедия не повторилась в будущем. Присутствие господина сенатора в этом зале означает, что американский народ устами одного из самых достойных его представителей спрашивает французский народ о том, смогут ли в дальнейшем славные сыновья Америки прибывать в нашу страну без риска быть убитыми. Проблема серьезная, господа присяжные, подумайте об этом. Не забудьте, что, когда вы будете выносить приговор, на вас будет смотреть вся Америка!
Сделав театральный жест, он сел. Тихо поднялся Виктор Дельо.
— Глубоко сочувствуя отцовскому горю господина сенатора Белла, защита полагает, что слова, произнесенные мэтром Вуареном, слишком обобщают дело. Если бы американский народ требовал у нас отчета о смерти Джона Белла, то у французского народа тоже были бы все основания требовать отчета о смерти французов на земле Соединенных Штатов. Вы, господа присяжные, не можете поддаться аргументам такого рода, потому что вы, как и я, знаете, что преступление не есть привилегия исключительно одного какого-нибудь народа.
— Странно видеть,— язвительно произнес генеральный адвокат Бертье,— как с самого начала процесса защита всячески старается свести слушание дела на бытовой уровень.
— Защита позволит себе возразить господину генеральному адвокату, что судят на основании фактов, а не ораторских домыслов!
— Прошу вас, господа! — сказал председатель.— Инцидент исчерпан. Господин сенатор, не могли бы вы сказать нам о ваших чувствах по отношению к обвиняемому?
— У меня их нет,— ответил свидетель.— И откуда они могли бы быть? Я искренне сочувствую ему в том, что он явился в мир со своим тройным недугом, но разве это давало ему право убить такого прекрасного человека, каким был Джонни, который не сделал ему ничего плохого и которого он даже не знал? Я убежден, господин председатель, что, если бы мой сын знал Вотье, он заинтересовался бы им: у Джонни была добрая душа, и ему было тяжело, когда кто-нибудь рядом с ним страдал. Больше мне сказать нечего.
— Господа присяжные оценят эти слова,— добавил мэтр Вуарен.
Присутствующие сочувственными взглядами провожали отца Джона Белла, пока он шел к выходу. Затем взгляды, уже осуждающие, переместились на Жака Вотье, но поскольку каждый понимал, что никаких чувств на его лице не прочитать и даже догадаться о них нельзя, возрастающую в зале враждебность должен был почувствовать один только Дельо.
Даниель не осмеливалась даже взглянуть на своего старого друга. Она вдруг почувствовала величие и тягость профессии, о чем ей так часто говорил Дельо. Ей казалось несправедливым, что он один в этот момент испытывает гнет всеобщего осуждения, которого не заслужил. Но зачем же тогда он взялся быть защитником в этом деле?
Она представила себе бедного Джонни — одного из тех замечательных красавцев джи-ай, которыми восхищался мир за их беззаботное мужество и обаятельную непосредственность. Ей было жаль отца, с таким достоинством переносившего горе. И причиной этого страдания было преступление, совершенное полусумасшедшим! Ведь сказал же инспектор Мервель: это необъяснимое убийство могло быть совершено только помешанным, возжаждавшим внезапно крови, или садистом из зависти к настоящей мужской красоте. Отвращение Даниель и всех присутствующих к обвиняемому особенно усугубляло то, что Вотье оставался неподвижным в своей загородке, безучастным ко всему происходящему. А между тем он знал обо всем, потому что переводчик на фалангах его пальцев передавал ему каждое сказанное слово. Ему было хорошо известно, например, что тут присутствует отец его жертвы,— даже в этот миг он не дрогнул.
Пригласили восьмого свидетеля.
— Ваше имя?
