– Хорошо, – принял ее ответ Коваленко. – Тогда последний на сегодня вопрос к Вам: как Вы можете объяснить тот факт, что Царёва проявила подобную живучесть, активность и местами агрессию? По заключению и врачей Вашей больницы, и наших собственных экспертов, она была в критическом состоянии, почти при смерти, и вот так просто скакать по палате и кидаться на персонал никак не могла бы – но при этом и скакала, и кидалась.
Юля задумалась. Она сохраняла на лице доброжелательную маску, но Коваленко уже видел, что думает она всерьез, прокручивает в голове то, что собирается сказать ему. Интересно, насколько то, что она думает, будет отличаться от того, что она скажет? И что же именно такого она думает, что нуждается в серьезной обработке? Или лучше всё же не знать таких подробностей? Возможно. Но узнать очень хочется.
– Знаете, – заговорила наконец девушка, – я не врач. Как Вы видите, я всего лишь медсестра, и я могу многого не знать из того, что знают наши врачи. Наверное, Вы не мне должны задавать этот вопрос, а им.
– Не волнуйтесь, – сказал Коваленко, и его посетило ощущение дежавю: что-то подобное он уже говорил чуть ранее дежурному врачу, как бишь его там? – Юрию Алексеевичу, кажется. – Им я тоже эти вопросы задаю и задавать буду до тех пор, пока не разберусь во всем как следует. Но от Вас сейчас я не прошу и тем более не требую официального медицинского заключения, мне нужны Ваши личные ощущения и мысли. И не говорите мне, что Вам самой это неинтересно и Вы об этом не думали, – я всё равно не поверю.
– Не скажу. – Юля продолжала изображать девочку-одуванчик, но Борис отчего-то верил ей всё меньше и меньше. – Думала. Это и правда очень интересно. Возможно, от шока, когда ее похитили, у нее что-то произошло в гормональном фоне. Какие-то сбои, увеличение количества одних гормонов и уменьшение количества других. Вдобавок она еще и переохладилась сильно, кто знает, как это могло сказаться на выработке гормонов? Потом ее оперировали под общим наркозом, это тоже как-то могло повлиять. Я не знаю как. – Она подняла на полицейского глаза. – Но ведь что-то же повлияло! Умирающие обычно не пытаются загрызть тех, кто их спасает!
Борис с интересом наблюдал за эмоциональным всплеском в конце выступления. Именно такие слова пришли ему в голову, пока он слушал ответ Юли. То ли его чутье, то ли многолетняя практика в расследованиях самых разных дел, то ли просто житейский опыт подсказывал ему, что девушка не до конца искренна в своих словах. Нет, она не лгала, – по крайней мере, ощущения откровенной лжи у капитана не было, – но в ее поведении и словах ему виделась попытка перенести фокус его внимания с одних фактов на другие. И от этого стало уже очень интересно, с каких же именно. Что она считает важным, но таким, о чем полиции рассказывать не нужно?
– Хорошо, – кивнул он. – Я понял Вашу точку зрения. Спасибо, что поделились своими мыслями. К Вам у меня будет пока одна просьба: мне нужны Ваши и Юрия Алексеевича паспортные данные. Я заполню протоколы и попрошу вас их подписать.
– Я принесу, – легко вскочила с места девушка. Коваленко снова отметил про себя, как привыкла она быть полезной и помогать, быть хорошей, «чудесной» девушкой. – Вам же, наверное, и паспорта остальных сотрудников понадобятся?
– Желательно. Но если нет сейчас, не страшно – я и потом могу их добавить. Для меня сейчас намного важнее сами ваши показания.
– Буду рада помочь, – снова улыбнулась Юля.
Коваленко откровенно любовался девушкой.
– Пригласите тогда сюда кого-то из санитаров, что дежурят возле Царёвой. И узнайте заодно, не прибыли ли наши сотрудники.
Медсестра кивнула и вышла за дверь, легко и невесомо, словно не шла, а летела по полу. И тут Коваленко вспомнил, что опять кое-что забыл.
– Юля! – крикнул он вслед девушке, но дверь уже закрылась, и он решил, что она не услышала его, а потому поднялся, чтобы выйти в коридор и позвать ее оттуда. Но она снова удивила его, когда столкнулась с ним в дверях, возвращаясь.
– Вы звали, господин капитан? Нужно что-то еще?
– Да, звал. Удивительно, что Вы услышали. Мне нужно, чтобы мне принесли те простыни, которыми связали Цареву в первый раз и которые она разорвала, когда поднялась снова. Я так понимаю, выбросить их не могли, на дворе ночь, так что найдите мне их. Я передам их экспертам.
Коваленко мог бы поклясться, что по лицу девушки пробежала тень недовольной гримаски, но тут же медсестра стерла ее доброжелательной улыбкой.
– Конечно, я поищу. – Она склонила голову и вышла из комнаты.
Борис вернулся на диван и с трудом сдержал зевоту. Что за чертовщина происходит вокруг этой злосчастной Царёвой? И когда ему удастся поспать по-человечески?
