Я тут же приросла ногами к земле. Буквально застыла на месте. Может, так оно и происходит, когда ты призрак? Твои действия контролирует любой, кто сумеет тебя различить… Моргнув, я проводила взглядом носилки, удалявшиеся по тропе. А потом мое сознание зафиксировало сдавливание предплечья. Кто-то впился в него пальцами… Через миг где-то очень далеко послышался голос Бренды.
Мне так хотелось, чтобы это было правдой! И уже не имело значения, кто там был – Морин или Бет Маккейн. «
Впившись взглядом в тропу, я высматривала носилки, а губы сами собой шевелились:
Гул голосов просигналил о возвращении людей. Но приближались они медленно, гораздо медленней, чем убежали с носилками по тропе водитель и полицейский. Им уже не нужно было спешить. Некуда. Вот что сказали мне шаги этих людей. Сердце екнуло. Глаза, наконец, различили фигуры с носилками, а на носилках – белую, но успевшую пропитаться мокрыми пятнами простыню, покрывавшую некую форму… недвижное тело.
Мужчина, шедший первым, оступился. Рука, свесившись с носилок, стянула простынь с лица… ее лица, некогда такого прекрасного, а теперь посеревшего и распухшего.
– Морин! – раздался вопль Бренды.
Я бросилась вперед, споткнулась, рухнула на колени и… оказалась на одном уровне с остекленевшими глазами Морин, широко раскрытыми, смотревшими на меня в упор. Призрак, воззрившийся на призрака. Тело Морин выглядело так, словно его накачали водой: щеки вздулись, рот – холодный черный зев, из которого в любой момент могли выползти черви. Мне это показалось?
Бренда ловила воздух ртом так, словно вмиг разучилась дышать. А я все не могла выйти из оцепенения. Слова просились с языка, но парализованные губы их не выпускали.
Но Морин не отвечала, ее глаза обдавали меня жутким холодом…
А потом простынь вернулась на место, скрыла от меня ее лицо и серо-голубую руку. Еще несколько секунд – и носилки с телом исчезли за задними дверцами «Скорой».
– Хизер!
Голос отца упал передо мной спасительной веревкой. Я потянулась к ней, заставила себя встать и не сопротивлялась, когда отцовская рука притянула меня к его груди. Другой рукой папа обнял Бренду и так удерживал нас вместе, рядом с собой, рыдая в наши волосы. Бренда вторила ему; ее тяжелые, прерывистые всхлипы сотрясали все мое тело. Наконец, я сумела спросить:
– Что с ней случилось?
Отец еще немного постоял, не выпуская нас из объятий. А когда рыдания Бренды угасли до тихих содроганий, он быстро пожал наши руки и, отступив чуть в сторону, уставился на тропу. Таким сломленным я видела отца только раз – когда нас с мамой забрали в больницу.
Воспоминание вырвало меня из страшной реальности, унесло в не менее страшный день, только из прошлого. Небо каменоломен потеснили больничные лампы. Отец поехал в машине «Скорой помощи» со мной. Маму повезла другая машина.
«Мне так жаль, малышка, – проговорил отец, застыв с посеревшим лицом в конце салона «Скорой». Его оцепенелость резко контрастировала с быстрыми движениями парамедика, чьи руки порхали надо мной нежно, как мотыльки, в поисках ожогов на теле. – Мне не следовало этого делать. Никогда».
Отцовские слова сбили меня с толку. Ведь подожгла меня мать, а не папа. Но он был вне себя от волнения. Не отдавал отчет, что говорил…
Сейчас – на парковке у каменоломни – он говорил все четко и понятно. Хотя его глаза распухли от слез, а взгляд не отрывался от машины, увозившей от нас Морин.
– По мнению Джерома, это был суицид…
Бренда замотала головой; в глазах подруги отразилась правда, известная и мне. Но я первой нашла и выговорила четыре слова:
– Нет. Морин не могла…
Из леса вышли шериф Нильсон с помощником; в руке шерифа я заметила предмет, очень похожий на босоножку на платформе из той пары, в которой Морин выступала с нами на ярмарке.
Отец погладил меня по руке:
– Ты ничего бы не сделала…
Отец не понял меня! Морин была живее любого из нас. Она защищала маленьких детишек от хулиганов. Когда парни освистывали ее, она освистывала в ответ их. И она настояла на том, чтобы ей первой прокололи уши.
– Она не могла себя убить, папа.
Легкий ветерок дохнул нам в лица запахом озерной воды из карьеров. Если бы я прищурилась, то различила бы сквозь деревья глыбы горной породы, обрамлявшие их края. Но я не глядела в том направлении. Я смотрела на отца, и потому заметила, как с его лица слетела печаль, замещенная холодной, суровой маской.
Я прижала руки к груди.
