– Мне тоже, – сказал папа.
– А кто еще у вас будет сегодня? – поинтересовалась мама, застыв в дверном проеме. Мне даже захотелось оттолкнуть ее, зайти в дом первой. Так не терпелось заглянуть в подвал! Шанс на то, что я ошиблась, еще оставался. Но мне нельзя было выдать себя.
– Мне проще вам сказать, кого не будет, – ответил Нильсон почему-то не матери, а отцу: – Этого ирландца из города.
– Гулливер не так уж плох, – улыбнулся отец так, словно они обменялись шуткой, понятной только им двоим.
– Ладно, согласен, – подмигнул ему шериф Нильсон и, пошагав через гостиную к ведерку со льдом и шеренге бутылок с ликером янтарного цвета, бросил через плечо – на этот раз уже маме – еще пару имен: – Я жду своего помощника Клуга с супругой и отца Адольфа.
– Ох, – слетело с маминых губ.
Все произошло так быстро – и нормальный разговор, и перемена в мамином настроении, и ужас, прорвавшийся изнутри нее наружу. Я оглянулась по сторонам: не услышал ли его еще кто-нибудь – этот тонкий намек на то, что мать утратила душевное равновесие? А она уже покачивалась в проеме парадной двери, как непривязанная дикая кошка, готовая вонзить когти в любого, кто рискнул бы посадить ее на цепь. Подобную перемену в матери я наблюдала множество раз. И такое поведение отнюдь не было проявлением свирепости. Оно было обусловлено желанием уцелеть. Голова мамы кренилась набок в поисках меня или, может быть, Джуни. Отец улыбался, болтал с шерифом Нильсоном – безразличный ко всему, кроме своего собеседника. А за ним виднелась открытая дверь с лестницей, выстланной ковролином. Лестницей, что вела вниз.
В подвал.
«Может, броситься вперед, сбежать вниз, удостовериться, что это та самая комната, в которой я видела Морин на коленях, и так же стремительно вернуться назад, пока мама совсем не развалится?» – лихорадочно завихрились мысли в голове. Для такого странного поведения требовалась причина. Как и оправдание для того, чтобы увезти мать. Задача была не из легких. Но выполнимая. Если бы удалось спасти Морин, я бы пошла на все!
От легкого прикосновения к коже я вздрогнула так, словно меня ударило током.
Рука Джуни искала мою ладонь; взгляд ее глаз, подведенных голубым карандашом, оставался прикованным к маме. Ну конечно! Сестра тоже услышала это «Ох…» Этот слабый, но жуткий намек. Мое сердце упало. Подвал был близко, очень близко, но бросить Джуни в такой ситуации одну я не могла.
Как вдруг…
Мы обе подскочили, услышав вой сирены. Следом за ней сгущавшиеся лиловые сумерки прорезали проблесковые огни; их блики заплясали на когтистых ветках деревьев. Перед домом шерифа под визг тормозов остановилась полицейская машина. Рука Нильсона потянулась к ремню – как будто за револьвером. Но он был не в униформе. Шериф метнулся на улицу, отец за ним следом.
Водительская дверца открылась, полицейский в униформе выкрикнул:
– Мы нашли ту девушку, Джером. Она в каменоломне.
Воздух стал душным.
– В машину, – скомандовал нам отец. – Живо!
– Дайте мне пару минут, – бросил шериф Нильсон, поспешив обратно в дом.
– Я отвезу семью домой. Встретимся на месте, – обратился отец к полицейскому; его лицо исказила угрюмость: – В какой именно каменоломне?
– В Карьере Мертвеца.
Папа отвез нас домой и рванул к каменоломням, едва мы вышли из автомобиля.
Прикрыв рукой глаза от солнца, опускавшегося в свое лиловое ложе, мама проводила его взглядом. А я внезапно превратилась в один сплошной сгусток пульсировавшей боли, не способный найти себе место ни в доме, ни на улице.
Но пока мы все втроем остановились на подъездной дорожке.
– Интересно, какую девушку они нашли? – спросила Джуни.
Я резко повернулась к сестре:
– Что?
Но правда саданула мне под дых еще до того, как это слово сорвалось с губ. Морин была не единственной пропавшей девушкой в Сент-Клауде. Бет Маккейн тоже до сих пор не вернулась. Я даже испытала вину за то, что так истово, так отчаянно надеялась, что там, в Карьере Мертвеца, обнаружили мою подругу – живую и невредимую.
Я вовсе не желала, чтобы Бет не нашли. Просто отсутствие этой девушки не сказалось на мне так, как исчезновение Морин, оно не вызывало такой щемящей боли в сердце и леденящей пустоты в груди. Образ Бет ютился в укромном, дальнем уголке памяти, который сознание обычно отводит нейтральным людям из периферийного круга общения – тем, с кем ты знаком поверхностно, но был бы счастлив пообщаться при случайной встрече в чужом и непривычном месте, правила которого тебе не известны:
А Морин… Морин занимала в моих мыслях и душе особое место. Она была почти членом семьи.
– Пожалуй, проедусь на велике, – выдавила я, хотя разум тут же разъели сомнения: «Безопасно ли оставлять Джуни с матерью?»
– Я тоже хочу, – мгновенно подхватила сестренка.
