Зверинец полностью

ну чего развел тут мокрое место мужичок с ноготок – заворковала ведьма, и по тому, как удивленно вскинулся Ванечка, Маричка поняла, что до этого он ничего не слышал, – у бабушки без тебя сыро как в озере

Над столом поднялась деревянная ложка с обгрызенными краями, повисела в воздухе и поплыла к Ваньке.

на ка вот тебе машинку – Ванька восторженно протянул руку к подарку, – поиграй поиграй а после в баньке тебя попарим и к мамке папке отведем

– Мать, а может, без баньки, а? – недовольно спросил Платон. – У нас насос сломался, вручную воду таскать придется. Такая еще морока с ней, с банькой этой…

ты паскудник за собаку мать держишь – рассвирепела карга, – он весь потом изошел страхом пропитан грязный чумазый отмойте сперва

– Да поняли, мать, не кипиши. – Гусь хлопнул по столу татуированной лапой. – Сделаем. Хотя, по чесноку, Платошка прав: все одно пацана живьем в котле варить, там бы и помылся…

Маричка вцепилась зубами в кулак, чтобы не закричать от страха.

все топите баню оглоеды устала я

съем мальца в силу войду выпорю вас как сидоровых коз

и вот что еще

Минуя непутевых сыновей, старуха уперлась взглядом в окно.

в следующий раз кота мне принесите

мышей развелось

Маричка вжалась в стену. Скрипнула дверь. По кособокому крыльцу, громко стуча кирзачами, протопал Гусь. Платоша, выходя, мазнул рассеянным взглядом по Маричке, прилипшей к теплым бревнам, и побежал догонять брата. Кто заметит маленькую мышку, снующую по своим мышиным делам?

– Давай на «чи-чи-ко»: кому дрова, кому воду таскать? – донесся его удаляющийся мальчишески-звонкий голос.

– Ты на воде, я на дровах, – обрубил старший брат.

– А че вечно я на воде?! Я че, крайний?!

– Ты на воде, я на дровах, – с нажимом повторил Гусь.

Голоса стихли. Маричка с трудом дождалась, пока на заднем дворе застучит топор, а над крышей закружится, уходя в низкое небо, сизый дымок. Спрыгнула на крыльцо, толкнула дверь, на меня не глядите, мимо идите. Внутри пахло сухой полынью и нечистым больным телом. Ведьма, прикрыв веки, дремала среди грязных шкур. Седые, давно не стриженные патлы оплетали кресло и само тщедушное тело так, что непонятно было, где заканчиваются волосы и начинается шерсть. Ванечка, улыбаясь как дурачок, водил перед лицом грязной деревянной ложкой, с пухлых губ срывалось механическое тарахтение. Некогда было пялиться по сторонам, но Маричка, робкими шагами подбираясь к брату, не удержалась. С жадным любопытством глаза ее поглощали мрачное убранство избы.

Под низким потолком висели пучки сушеных трав и соцветий. Их терпкий летний дух тонул в нечистом смраде. По закопченным балкам копошились и попискивали нетопыри – весь пол в белом помете. На столе да на полках оплывшие свечи плакали застывшим черным салом. Кругом грязная посуда, рваная ветошь, битые черепки, хлам, тлен и погань. А в красном углу – ой, мамочки родные! – распахнул распятые объятия Христос с козлиной головой.

здоровые нынче мыши пошли – заскрипел меж Маричкиных ушей ведьмин голос, – упитанные мясистые

Рыбьи глаза ведьмы видели все, как есть, и маленькая мышка поняла, что попалась. Нечего теперь таиться. Маричка метнулась к брату, от души влепила улыбающейся мордашке хлесткую пощечину. Ванька скуксился, но Маричка не дала разреветься, потащила за собой.

Пять шагов они успели сделать. Только пять. В пол-ладони не дотянулась Маричка до двери. Невидимые руки бесцеремонно развернули детей, потащили обратно, к дубовому креслу, где среди ветхих шкур скалила длинные желтые зубы парализованная карга.

Ванька сдался сразу. Да и много ли силенок у пятилетнего мальчишки? Упал на грязные доски, глаза закатились, кровь носом. Чудом Маричка руку брата не выпустила. Слабость в ногах, стопудовый груз на спине, шум в ушах, не выстоять, не удержаться. Но она выстояла. Схлынула первая волна, и Маричка шагнула к дверям, волоча за собой бесчувственного брата.

упрямая мышка сильная – шум в голове обратился в каркающий смех, – хорошо что сама ко мне пришла моей будешь моей мышкой

Руки-невидимки рванули назад с утроенной силой, и Маричка не сдюжила, развернулась. Белые глаза карги усеивали густые сети лопнувших сосудов. От напряжения из крючковатого носа тонкой струйкой лилась красная юшка, смешиваясь на подбородке с вязкой слюной. Бескостные руки-плети извивались и гнулись обезумевшими змеями. Внутри парализованного тела клокотала сейчас такая мощь, что высохшие мышцы забыли о своем бессилии. С ужасом Маричка почувствовала, как ноги ее отрываются от пола.