Звериное царство полностью

Марсель привел сына на край Долин, положил руку на угловатое плечико и обвел широким жестом земли, которые Анри будет покупать, расширяя хозяйство. Часто ему приходилось торговаться, но это не имело значения: главным было собрать территорию, обозначенную в тот день отцом. Он даже дал взятку главе одного семейства из Пюи-Ларока, чтобы получить их крошечный участок. Именно здесь патриарх убил себя и словно бы проклял Долины.

Анри возвращается к машине – дверца открыта, аварийные огни мигают. Он достает прикуриватель, делает первую затяжку – сердце бьется в горле – устраивается на сиденье и закрывает глаза, пытаясь отогнать голоса, образы, чувства. Мимо проезжают машины, водители жмут на клаксоны.

Его состояние стремительно ухудшается. Лицо заросло жесткой щетиной. Возвращаясь домой (все реже), он старается не встречаться с сыновьями, внуками или с Габриэль. Озабоченность и жалость в глазах родных, как и их молчание, красноречивее слов говорят о том, каким они его видят. Анри больше не смеет смотреться в зеркало ни в ванной, ни в машине. Когда собственный запах становится невыносимым, он решается принять душ. Раздевается, осматривает гематомы на животе и бедрах. За лето он потерял никак не меньше пятнадцати килограмм. Горячие тугие струи воды приносят короткое облегчение, и Анри дремлет, обняв руками мозолистые колени, просыпается, цепляется руками за бортики ванной. В обрывке сна ему снова явился то ли Зверь, то ли Марсель, призывая продолжить поиск. Он со стоном встает, промокает ошпаренную спину и заворачивается в жесткое полотенце.

Анри больше не берет с собой собаку. Бывают ночи, когда он спит под пледом на заднем сиденье «нивы», припаркованной на грунтовой дороге близ Долин. Однажды утром, в середине сентября, на рассвете, Анри снова обнаруживает потравы на кукурузном поле. Он опускается на колени и ясно видит глубокие отпечатки копыт на влажной земле.

– Я был прав!

Резкая боль в груди заставляет его сложиться пополам. Анри кладет ладонь на сердце, шатаясь, бредет по полю. С неба на него смотрят хрупкие звездочки.

– Я был прав! – Жестокий приступ кашля гонит прочь фазаньих курочек.

На вершине холма, контражуром в свете рождающегося дня, висит тень Марселя в лиловом ореоле.

– Что скажешь, старая сволочь? – кричит призраку Анри и, не дождавшись ответа, продолжает: – Говори! Что тебе нужно? Что ты от меня ждешь, падаль?

В ответ – тишина. Анри снова заходится в приступе жирного мучительного кашля, сплевывает комок кровянистой мокроты, и он застревает в бороде. Когда боль слегка притупляется, он достает сигарету. Закурив, оглядывается и ковыляет к машине, бормоча себе под нос ругательства. Добравшись до внедорожника, он прислоняется к капоту, пробуя отдышаться. Губы потрескались от жара, рот и горло горят, расчесанная сыпь превратила тело в сплошную рану. Сердце сбоит, колотится о ребра, живет отдельной жизнью. Над полями взошло солнце, небо очистилось, стало бледно-голубым, почти белым. Марсель исчез, оставив вместо себя когтистое дерево, обвитое плющом и трутом.

Дом пребывает в томной тишине, которую нарушает только приглушенный звук телевизора. Перед экраном, голыми попками на ковре, сидят близнецы. Рядом с кроватью главы клана, на ночном столике, мерзнет под осенним солнцем дама с фотографии. Жером стоит на пороге комнаты Жюли-Мари. Он вдыхает запах бумаги для благовонных курений, которые его сестра жжет на блюдце. «Я знаю, что ты снова был в моей комнате», – говорит она, заметив на полу кусочки расплавленного воска. Еще тут пахнет целлулоидом от лиц и рук тряпичных кукол. Забытые в углу бывшие любимицы сидят в ряд на плетенном из лозы чемодане – плечом к плечу, как солдаты под могильной плитой памятника павшим. По вечерам усталые воины, весь день рывшие ходы под сельской площадью, засыпают крепким сном.

Куклы в хорошем состоянии, хотя волосы поредели – слишком часто их причесывали, а подвижные веки с ресничками, как у свинок, поднимаются над стеклянными, керамическими или пластмассовыми глазами и закрываются, когда куклу укладывают, и в голове у нее раздается щелчок механизма. Жером любит вдыхать сладковатый запах мягких кукольных тел, когда-то одетых в белые платьица: теперь они стали серыми или коричневыми от пятен еды, которую капризули отказывались пробовать.

Ты гадкая девчонка! А ну-ка ешь сейчас же, или отшлепаю!

Наверное, им скучно жить с запылившимися глазами – как котам со старческой катарактой или кроликам с миксоматозом. Раньше Жером любил наблюдать, как Жюли-Мари играет в куклы, рассаживает их вокруг круглого камня, превращенного в стол и покрытого носовым платком-скатертью, или купает своих девочек.