Старая фермерша теперь часто теряется, когда бродит по окрестностям, ее приходится искать на соседних фермах. Иногда женщину приводят крестьяне – исцарапанную, с соломинками в волосах. Она разговаривает сама с собой, шепчет, бормочет, зовет мать, отца, мужа, как будто видит их в комнате. Рассказывает истории о святых, проклинает, поминает недобрым словом прожорливого хряка. Понять эти «вавилонские» разглагольствования невозможно.
Однажды зимой, ближе к вечеру, Элеонора чистит овощи за большим столом, вдова сидит у огня и как всегда о чем-то рассуждает:
– …ну конечно, я знаю, что он не погиб… сказала, что он сильно изуродован, но вернется… думает «слава Богу!», как все остальные… лучше хромой калека, чем мертвец… ноги его не будет в моем доме: никогда!
Элеонора медленно кладет нож на доску. В памяти всплывают лица матери Марселя и его брата (она тогда узнала в парне знакомые черты) и тихий разговор вдовы с незваной гостьей, после которого она вернулась в дом и снова взялась за шитье, цокая иголкой по наперстку.
– Что ты сейчас сказала? – задушенным голосом переспрашивает Элеонора.
Вдова поворачивает к дочери изможденное лицо. Кажется, она ее узнает.
– Повтори! – приказывает девушка.
Старуха с задумчивым видом качает головой.
– Он его сожрал… Зверь сожрал его с потрохами… Ни крошечки не оставил…
Боль дает Марселю редкие минуты передышки, но никогда не проходит совсем, притупляется, становится далеким эхом, звучит под сурдинку в такт пульсу в агонизирующих нервных окончаниях. Он чувствует ее даже во сне, как отдельное существо-паразита, которое то цепляется за собранную из осколков челюсть, то проникает в шейные позвонки или в сухожилия, потом перебирается в костный мозг и питается им, а когда затихает, оставляет в душе пустоту и ужасное послевкусие.
Марсель прислушивается к этой тошнотворной обезболенности, замечает первые признаки следующей смертоубийственной волны, готовой накрыть его. Боль представляется ему костлявым существом, этаким подобием кариеса, уничтожающим верхнюю челюсть и скуловую кость.
Марсель отказывается уступать боли жизненное пространство, не сдается, не желает становиться беспомощным калекой. Он расширяет пределы терпения, пашет, вскапывает, считая каждое физическое усилие ударом по врагу. Иногда – в поле или в сарае – он падает на колени и сдавливает ладонями готовую взорваться голову. Прижимает к виску молоток или лезвие серпа в надежде хоть на мгновение заморозить боль. Его слюнные железы плохо функционируют, это началось сразу после ранения и так и не наладилось, приходится глотать слюну литрами или все время сплевывать, даже ночью. Он ощупывает языком десны, припухлости, бугорки и шишки на пересаженной с ноги кости. Табак слегка обезболивает слизистую, и бывают дни, когда Марсель выкуривает по три пачки сигарет. Боль отравляет редкие часы отдыха, проникает в сны и всегда возвращает его в одни и те же места, в одни и те же минуты, насылает кошмарные видения. Он осторожно нажимает на щеку, тщетно уговаривает нервы и мышцы успокоиться, бьется затылком о спинку кровати, выбегает освежиться в ночь, достает из колодца ведро и опускает голову в воду. Марсель бродит по двору, по дорогам и полям, в шляпе и ночной рубахе, кое-как заправленной в штаны. Больше всего он напоминает буку, которым пугают детей. В темноте ему иногда встречаются другие фронтовики, они здороваются и расходятся: один – мучимый болью, другой – терзаемый призраками. Их одиночества предпочитают держаться на расстоянии друг от друга.
Алкоголь коварен: иногда опьянение утишает боль, но чаще усиливает страдания, скручивает, не дает дышать. Он засыпает под деревом, в собственной блевотине, с разбитыми в кровь костяшками пальцев (видимо, дубасил кулаками по коре). Военные хирурги удалили осколки коренных зубов, вычистили из десны кусочки эмали, вытащили корни. Иногда ему чудится, что зубы перемололи, слепили заново и вставили в развороченную глотку.
За закрытой дверью своей комнатенки Марсель грызет пряную гвоздику, и Элеонора, придя утром убираться, находит окровавленные черешки в миске под матрасом. Она садится, зажимает рот ладонью, чтобы не дать вырваться крику. В пять утра Марсель выходит из дома, будя петуха на жердочке, взваливает на плечо первый попавшийся инструмент и отправляется на свидание с землей. Зимой, выковырнув круглый промороженный голыш, он обтирает его о штаны, оглаживает, будто шлифует в ладони, кладет в рот между вялыми деснами и наслаждается секундами передышки.
Марселю не пришлось просить Элеонору избавиться от зеркал, она сама сняла их, завернула в полотенца и убрала в шкаф, на нижнюю полку. Себе она оставила совсем маленькое зеркальце, круглое, с потемневшей амальгамой, но и в нем она видит не семнадцатилетнюю девушку, а начинающую стареть сухопарую фермершу лет двадцати пяти с грубыми чертами лица.
