Ольга говорит:
– Непонятно описала. Я спрашиваю, что ты чувствуешь, когда я тебе это рассказываю, а что такого, собственно, я тебе рассказываю?
Марьяна говорит, что все, что она чувствует – нормально для этой ситуации.
Она говорит:
– Ревность, страх, зависть, нежность, безысходность, боль – все, что можно при этом чувствовать.
Ольга говорит:
– Нет, ты можешь сказать, что конкретно тебя задело, почему, в какой степени?
Ей пошло бы быть репортером, который обращается к родственникам погибших в катастрофе и спрашивает: что вы сейчас чувствуете?
Ей пошло бы быть врачом-анестезиологом, который наклоняется над лицом больного в маске и спрашивает: вы все еще что-то чувству- ете?
Демьяну Марьяна сказала «да». Бедный, бедный Демьян.
Ночь. На улице гремят поливальные машины, мусоровозки переворачивают помойные контейнеры над своими грузовыми ртами. Столбик термометра прыгнул до двадцати.
Марьяна так ни разу и не сумела выдержать паузу. Она так ни разу ничего и не выжала из своих кратковременных обид.
После двух бутылок пива руками, измазанными креветками, она пишет Ольге строчку из песни, звучащей по радио: «Я не смог бы жить где-то еще и любить кого-то так, как тебя. Верь мне, Жозефина».
«О, ну ты даешь, – отвечает Ольга, в очередной раз пораженная безотказной работой их связи. – А я как раз думаю, что это ты там делаешь».
«А я не стану тебе писать», – пишет ей Ольга далее.
«Не стану писать», – так она пишет.
«Не стану писать тебе, – пишет она и продолжает: – Не стану писать о том, что я делала этим вечером. А то ты расстроишься».
А то она расстроится!
Ольга беспокоится, что Марьяна расстроится, и поэтому пишет, что не напишет, написав при этом слишком много и вполне достаточно для того, чтобы Марьяна детально представила себе картину предыдущего вечера, к которому не имела никакого отношения.
Заботливая.
Марьяна в ответ сообщает ей, что пьет пиво с Демьяном, с Демьяном, который во время секса пытается рассмотреть ее лицо и оттого выглядит очень обеспокоенным, и она не может сосредоточиться на фантазиях, потому что думает, все ли у нее в порядке с лицом и выражает ли оно то, что нужно. И еще, что он предложил ей выйти за него, а она согласилась, потому что он хороший, хороший и любит ее, и прямо вот сейчас сидит и снимает креветочные хвостики с ее подбородка длинными пальцами. И еще, что он решил называть ее Мара, а она его – Ян. Потому что между ними теперь короткая дистанция.
«И вообще, – пишет она Ольге, – я не могу сейчас говорить, мы с Яном смотрим кино».
«Да, да, – отвечает Ольга. – Конечно. Передай ему, чтобы был нежным. Мара. Дорогая».
– А с Ольгой вы были близки? – психотерапевт по имени Валерия встает, а потом садится, и олень на ее груди замирает в ожидании. – Я имею в виду секс.
– Знаете, одна коллега как-то сказала мне, что я больна, – говорит Марьяна. – Когда пошли слухи, будто мы любовницы.
– А вы были любовницами?
– Между нами был больше, чем секс.
– Объясните.
– Сначала мы просто везде ходили вместе. И она могла прямо посреди разговора – о еде, погоде или политике – вдруг зависнуть и уставиться на меня – в глазах презрение или страх. И тогда она вдруг заявляла: не стоит тебе любить меня. Понятно? Спрашивала так:
В один из таких дней – мы, как всегда, где-то ужинали – она вдруг позвала меня к себе. Очень неожиданно – просто встала из-за стола и говорит: невозможно постоянно только есть в ресторанах, мне кажется, я должна попробовать, как это – быть с тобой.
Муж уехал или не знаю, где был муж, короче, факт: его не было. А где был любовник? Не знаю. Возможно, занят.
Нет, сказала я.
Нет: я тебе не дегустация в супермаркете.
И послушно пошла за ней. Ничего нового под Луной.
Ну вот пришли, я сняла свои кеды мокрые, бывшие белые, теперь серые, джинсы мокрые, потому что по пути из ресторана мы попали под ливень и промокли. Потом я обняла ее, и она обняла меня, я хотела снять с нее мокрую рубашку, а она вдруг шаг назад сделала и говорит: а знаешь, наверное, не стоит нам с тобой это делать.
Ну, наверняка она красивее завернула, я сейчас не помню. И я, видимо, так ужасно в тот момент выглядела, что она быстро сравнила перспективу прятать труп или переступить через свой страх в пользу последнего, поэтому снова притянула меня к себе и поцеловала. Будто тысячу раз, понимаете.
Описать вам мои ощущения? Грипп и молния. Гром и ангина.
Все горло горит.
А она говорит: ты слишком нежная. Или там: эх, не получилось у меня, прости. Или: я люблю его.
Ну да, собственно. Кого она там тогда любила? Сережу? Андрюшу? Неважно.
