Зверобой полностью

Потом лежала на крыше дома в шезлонге, слушала, как квакают ответные эсэмэски, но не было сил протянуть руку, чтобы взять телефон.

Мы не поедем кататься на лыжах, думала Марьяна.

Я не смогу выпить шампанского на вечеринке русского клуба.

Мне нужно бросить курить.

И я не смогу полететь в Россию на Новый год.

Эта мысль была особенно страшной почему-то, Марьяна заплакала.

Жизнь менялась, и менялась, ее не спросив.

Демьян носился весь срок вне себя от радости, Марьяна все больше капризничала, как будто это она ребенок, которого нужно выносить и заслужить. Родители мучали ее удаленным мониторингом состояния, Юля выслала почтой идиотскую подушку для беременных, которая заняла полкровати. «Если что, она легко заменит тебе мужика», – написала она в сопроводительной записке. «Мужик у меня и так есть», – подумала Марьяна, как будто с сожалением.

Тем временем мир обрастал весной. Марьяне с трудом удавалось работать, все больше хотелось спать, неудобно было все: размещать живот в постели, садиться в машину, мешать, как неловкая утка, грязное месиво городского снега, держаться за руль зудящими от напряжения руками, ремень давил, все раздражало.

Они ездили с Демьяном смотреть в монитор и слушать биение сердца. Марьяну спросили, хочет ли она узнать пол, и она согласилась. Врач сказал: итс притти литтл герл. А Марьяна знала и так. Радовалась, но все время думала: скорее бы ты родилась, скорее бы ты уже родилась.

Было страшно нести ответственность за эту хрупкую жизнь, произрастающую в ней, нужно поскорее отделиться, держать ее на вытянутых руках, в теплом одеяле, в объятиях, но снаружи, а не глубоко внутри – в темноте замкнутого пространства, которому она не доверяла.

Марьяна читала, что беременность – лучший период в жизни женщины, и не могла с этим согласиться. Вместо этого она все дальше забиралась в нору, часами лежала, глядя бессмысленно в потолок, в попытке вернуть вкус жизни, смотрела дешевое порно – испытывала отвращение, но все равно смотрела, там все были одинаково некрасивы, несчастливы и не беременны.

Вообще-то она хотела ребенка. Хотела ребенка от Ольги, хотела его для нее – ведь ты же, помнишь, хотела второго? – потом для себя, чтобы Ольгу ребенком выбить. «Вот будет у меня ребенок, – думала Марьяна. – И какое мне будет дело до Ольги? Я буду водить его в этот вот детский сад, возле музея, в листве высоких деревьев. После сада мы пойдем в кафе, я куплю мороженое, мы будем есть и смеяться, мы будем ходить в музей – возле детского сада, все рядом, очень удобно».

Когда они встречались у Ольги дома, Марьяна думала, глядя на Веню – внезапно и на ее глазах выросшего парня, с такими же мягкими, как у матери, чертами лица: «Я хочу ребенка от твоего сына».

От этого мальчика, которого ты так и называешь – «мальчик», с его большими глазами и странными, несколько старомодными манерами: «я спрашиваю вас из праздного любопытства». Неизвестно, откуда он этого понабрался, я никогда не слышала от тебя таких слов. Представь: он будет держать меня за руку, прохладно и легко – совсем как ты касаешься ладонью моего запястья – вот, мол, смотри, как я замерзла, когда же дадут горячую воду, на улице всего лишь двадцать. Ему уже двадцать – чем не отец моему ребенку? Нашему ребенку.

Будешь суп, мальчик? Я хочу ребенка от тебя.

Нет, ты подумай: твоей невесткой буду я – твоя невеста. Не беспокойся о сыне: прежде всего, я буду любить в нем тебя, но это не значит: не любить его. Это значит любить его, как тебя, как твою руку, как любую часть тебя. Мы никогда не расскажем ему, как все произошло. Почему вдруг я стала чаще бывать в твоем доме, странно, в твое отсутствие, странно, он моложе – нас. Мы не расскажем.

Здравствуй, мальчик, а что – мамы нет дома?

Какое-то время Марьяна всерьез просила друзей-мужчин помочь ей – ну неужели жалко? У вас этого добра! Хорошо, что ничего не вышло, наверное, хорошо, что получилось потом – с Демьяном, который ее любил.

Но все равно пришлось очень долго, долго, невыносимо долго ждать.